Книга Горянка, страница 7 – Весела Костадинова

Все внутри сопротивлялось происходящему: разум кричал «ложь, абсурд, бред», но слова старика цеплялись за сознание, как ржавые крюки. Лия чувствовала, что почва под ней уходит, разваливается вся привычная жизнь — мама, университет, Волгоград, даже воспоминания об отце, которые всегда были светлыми и тёплыми. Теперь каждое слово старика превращало их в зыбкий мираж.

Старик шагнул ближе к ней и бросил на кровать несколько фотографий. Старых, с погнутыми уголками, чуть выцветших. Алия вздрогнула всем телом, когда пальцы коснулись шершавой бумаги. Она подняла одну из фотографий, и дыхание в горле оборвалось. На снимке, в окружении молодых бородачей, в яркой национальной одежде, стоял её отец. Он был ещё совсем молодой, с лёгкой, чуть дерзкой улыбкой, которую она знала наизусть. Весёлый, уверенный, живой. И рядом с ним — тот же старик, только моложе, с не таким тяжёлым взглядом, но всё же не менее страшный.

Лия всмотрелась ещё раз, с отчаянной надеждой на ошибку. Но сердце болезненно подсказало — сомнений быть не могло. Это был он. Руслан Астахов. Её отец. Но здесь его называли иначе. Рустам Алиев.

Девушку словно ударило током. Воздух перестал слушаться, грудь сжалась, и каждый вдох превращался в мучение. В голове гулко застучали молоточки боли, отдаваясь в висках, словно кто-то бил изнутри. Слёзы сами поднялись к глазам, горячие, но не примиряющие — злые, отчаянные, обжигающие. Но отрицать очевидного смысла не было.

Патимат, недовольно поджав губы, вышла за двери и направилась на кухню — дед велел ей принести еду чужачке. Та сидела на широкой кровати, судорожно перебирая старые фотографии, будто пыталась найти в них оправдание или спасение. Девчонка была в шоке: сгорбилась, плечи дрожали, серебристые волосы падали на лицо, чуть опухшее от удара. Но при всём этом Патимат не могла не отметить красоты этой чужой: тонкая талия, высокая грудь, хоть и маленькая, но аккуратная; ноги длинные, изящные, вся фигура спортивная, подтянутая, сильная, хоть и миниатюрная.

Когда её переодевали, восемнадцатилетняя Зарема, переминаясь у дверей, прикусила губу, разглядывая двоюродную сестру. Патимат сразу заметила её блеск в глазах: несмотря на свои двадцать два года, девчонка незамужней не останется — слишком уж красивая, слишком яркая.

Но и норов у неё был не простой. После того удара по губам больше не ругалась, но смотрела так, что Патимат становилось не по себе — глядела не вниз, как должно, а прямо в глаза, гордо и зло. Эта младших научить плохому может, — мелькнула тревожная мысль. Все девушки в семье Алиевых были скромными, тихими, почтительными, знали своё место и уважали традиции. А эта… ни малейшего поклона, ни намёка на почтение.

И самое обидное — старик будто не заметил. Даже не обратил внимания на то, за что Зареме или Аминат уже давно досталось бы на орехи.

Когда она вдруг вскочила с постели, даже не смущаясь мужского присутствия в комнате, он и бровью не повёл. Лишь тяжело посмотрел и коротко приказал сесть обратно.

И так сказал, что послушалась — села, хоть и глаза её вспыхнули тёмным пламенем, будто могла прожечь им стены. Сверкала, едва сдерживая кипящий внутри гнев, и только это её спасло: послушалась, не потому что смирилась, а потому что слишком хорошо понимала, что открытым вызовом ничего не добьётся.