Книга Горянка, страница 27 – Весела Костадинова

И ни Джейран, ни Аминат не возражали. Они молча опускали головы, принимая унижения как нечто должное. Это безмолвие было страшнее любого крика.

Когда Лия, не выдержав, однажды попыталась заступиться за тётю, сказав:

— Зачем вы так с ней? Что она вам сделала?

тишина в доме стала звенящей.

Ильшат даже не обернулась. Только взглядом кивнула кому-то за спиной.

Мгновение — и хлёсткий удар ремня располосовал воздух, обжигая кожу на ногах. Удар был быстрый, отточенный, равнодушный.

Лия вскрикнула и отпрянула, упав на колени. Сердце бешено колотилось, в глазах потемнело.

— Не смей перечить старшим, — глухо сказал один из старших братьев Аминат, убирая ремень.

Ильшат всё так же стояла, не глядя на неё, будто ничего не произошло.

— Пусть запомнит, — произнесла она тихо. — В этом доме не спорят.

Их с Аминат поднимали так рано, что солнце ещё не показалось из-за гор, и утро было похоже на густой холодный туман, где мир замирал между ночью и днём. Сначала, пока Лия ещё была слишком слаба, её оставляли работать по дому — убирать, топить печь, мыть котлы, кормить скотину. Но вскоре, когда на ногах она стала держаться увереннее, Ильшат велела Аминат брать её с собой — «пусть учится жить как женщина, а не как городская кукла».

Так Лия оказалась на пастбищах и в огороде, где земля пахла сыростью и потом, а ветер гнал пыль в лицо. Работа начиналась до рассвета и заканчивалась уже к вечеру, когда горы окрашивались в фиолетово-золотой свет.

В селе не было ни водопровода, ни газа — всё приходилось делать по старинке. Готовили на дровах, разводя огонь во дворе, под низким навесом, где всегда пахло дымом и подгоревшим тестом. А воду таскали с колонки, что стояла у самой дороги. Таскали ведрами — одно, второе, десятое, пока плечи не немели, а руки не начинали дрожать. Воду приносили для всех: для скотины, для умывания, для готовки, для самой жизни.

Уже через несколько дней нежные, непривыкшие к тяжёлому труду руки Лии покрылись волдырями, потом кровавыми мозолями, которые жгли, когда она бралась за ведра.

Но даже в те минуты, когда Лия ненавидела всё вокруг — этот дом, своих похитителей, саму землю, ставшую тюрьмой, — она не могла не замечать красоту, разливавшуюся повсюду. Природа здесь была иной — суровой, гордой, недосягаемой, и, как ни странно, её равнодушие утешало.

Село — даже не село, а крохотная горная деревушка — ютилось в ложбине между острыми, как клинки, вершинами. Каменные дома с низкими крышами лепились к склону, будто боялись упасть в пропасть. Над ними, на самых вершинах, белели остатки снега — даже в середине июня. Воздух был прозрачным, звенящим, пропитанным запахом горных трав, дыма и речной влаги. Днём солнце грело мягко, не палило, а по вечерам с вершин стекала прохлада — чистая, живая, будто дыхание самой земли.

Иногда, на пастбище или у колонки, когда тяжесть в руках становилась невыносимой, Лия останавливалась. Стояла, прислушиваясь к себе, и с острой, физической тоской смотрела на открывающийся перед ней простор: волнистые склоны, уходящие в туман, серебряные жилы рек, трепещущие внизу, и синеву неба, пронзительно высокую.

Иногда она поднимала взгляд к небу и видела там парящих хищников — орлов и соколов, скользящих между потоками ветра. Они были свободны и горды, им не было нужды склонять голову ни перед кем. И тогда сердце Лии сжималось — от зависти, от боли, от той невозможности быть такой же.