Книга Горянка, страница 26 – Весела Костадинова

— Потерпи, дитя, — пробормотала старуха, доставая таз с водой.

Она омыла раны, шепча под нос старые молитвы, от которых тянуло древностью и покоем. Вода была прохладная, пахла мятой и чистотой. Старуха осторожно вытирала кожу тряпицей, боялась причинить боль, и чем дольше молчала, тем явственнее в её движениях проступало сострадание.

Потом она достала из сундука толстое, мягкое одеяло, завернула в него Лию, словно ребёнка, и с трудом поднялась, тяжело опираясь на колено.

— Аллах всё видит, — тихо сказала она, больше себе, чем девушке. — Не ты первая, не ты последняя…

Лия не отвечала, продолжая лежать с закрытыми глазами. Только зубы стиснула, борясь со слезами.

— Долг каждой женщины — повиноваться мужчине, дитя, — сказала она, не поднимая головы, голосом уставшим, но уверенным. — Так повелели обычаи и традиции…

Её слова звучали как песня — старая, заученная, с бесконечно повторяющимися куплетами. Она говорила их не убеждая, а будто вспоминая, как сама когда-то учила их наизусть.

— Наказание отца — это благо для ребёнка, хоть и боль, — продолжала она монотонно, и в её голосе не было ни злобы, ни сочувствия — только холодная вера в порядок вещей.

Девушка глаз так и не открыла, позволяя себе не слушать бурчание старухи, а провалиться в черную бездну беспамятства.

Через несколько дней Лие стало легче. Лихорадка понемногу отступала, и мир вновь начал приобретать очертания. Из крохотного окна её каменной комнатушки, разительно отличавшейся от роскоши дома в Махачкале, открывался узкий, но бесконечно живой кусочек неба — чистого, ослепительно голубого, будто вымытое горным ветром. Изредка по нему проплывали рваные облака, а на горизонте поднимались острые, будто выточенные из камня, вершины гор.

Теперь за окном Лия слышала не гул машин, не шум города, не крики соседей, а совсем другие звуки — размеренную, вечную музыку гор. С рассветом доносились крики пастуха, гонящего скот по склону, тонкий перезвон колокольчиков на шеях овец, далёкое мычание коров, шелест ветра в траве и журчание холодной, быстрой реки, бегущей где-то внизу, у подножия утёса.

Лечившая ее старуха тоже оказалась родственницей — родной бабкой Аминат, которая приходилось Лии, как и Зарема, двоюродной сестрой. Их обеих привезли в село, чему ее младшая сестра рада не была. За всю болезнь она заходила к Лие лишь пару раз, говорила зло и отрывисто, разительно этим отличаясь от Заремы. Ни жалости, ни сочувствия в темных глазах Аминат так и не промелькнуло.

Старуха — Ильшат — заметив, что девушке стало лучше, тут же заставила ее выйти из комнаты, познакомив с остальными членами семьи: Джейран — матерью Аминат и родной теткой самой Лие, Бекбулатом — мужем Джейран и своим сыном, и с многочисленными другими родственниками.

Лия быстро поняла, что в этом доме всё подчинено строгой иерархии. Женщины говорили мало и тихо, словно боялись, что звук их голоса нарушит привычный порядок. Только сама Ильшат позволяла себе говорить громко, и слово её было последним — даже Бекбулат, глава дома, порой молчал, выслушав её мнение.

Сначала Лия подумала, что старуха мудра — спокойная, рассудительная, уравновешенная. Но через несколько дней иллюзия рассыпалась. Она видела, как зло, почти с наслаждением, Ильшат упрекала Джейран, унижая её в присутствии всех, как могла обронить слово, острое, как нож, в сторону Аминат. Слова её были произнесены ровно, без крика, но в них была такая тяжесть, а порой неприкрытое злорадство, что от них хотелось сжаться, как от удара.