Книга От любви до пепла, страница 168 – Анель Ромазова

Скулы Тима натягиваются, рисуя выражение тотального напряжения. Тема болезненная и не очень приятная, но я готова ко всему. По крайней мере, думаю, что это так.

Глаза — зеркало души.

Так вот его душа горит в аду. По самому Тимуру этого не скажешь. В узкую щелку окна задувает сквозняк, моя грудь под тонкой тканью отзывается на это соответственно, выявляя соски. Север прослеживает, затем тревожит вершинку, сглаживая подушечкой. Второй комок цепляет зубами. Оттягивает. Цепная реакция простреливает, минуя слои эпителия, мышц. На костях рикошетит, посылая импульсы в потаенные уголки моего организма. Низ живота наливается томительной тяжестью. Долю мгновения и позволяю себе по слабости простонать.

Отрываю Тима и прекращаю обоюдное возгорание, плотно сжав ладони на его щеках.

— Там ничего интересного, — отвечает спустя длительную паузу

— Мне и не надо интересно. Просто расскажи, — акцентирую, что соскочить не получится.

— Просто, — хмыкнув достает из пачки сигарету. Едва она попадает ему в рот, дергаю и выбрасываю в окно Северу через голову. Правда, злюсь, из-за танцев вокруг да около.

Тим негатива не выказывает, в ответ на мои действия. Обнимает, плотно сковав в области талии. Подбородок упирает в мое плечо.

Выговаривает монотонно и над самым ухом, приглушив связки. Озноб околачивает от того, что я слышу. Он определенно сказочник, но сказки у него совсем не детские, не для впечатлительных натур. И совсем точно не на ночь.

— В детском доме все ровно. В приемной семье было весело. За провинности Джаброил тушил сигареты и как понимаешь не в пепельницу. За крупные косяки садил на цепь. Жрачку и воду ставил в собачью миску. Пока не сожрешь — на свободу ходу нет. Кто-то через час все вылизывал, кто-то до утра выдерживал, но потом…, — жжет мочку одним выдохом, — Да, блядь, один хер все ломались, — заключает скептически.

— А ты?

— Никогда.

— Как долго... — язык немеет. Не поворачивается спросить, сколько ему было и сколько, его держали.

— Три дня. Четыре. Зависело от того, как быстро вырубишься с голоду или от обезвоживания, — внешне звучит безэмоционально. Ровно как то, если бы он рассказал, что они подростками сигареты тырили.

Шок парализует.

— Твою мать! — вдох гоню, но всосать хоть каплю кислорода, сдавленная спазмом грудь не дает.

Порыв мой не несет в себе ни капли жалости. Я не глупая и Тим, несомненно, отвергнет проявление человеческого, но принижающего его непомерный гонор, качества. Впиваюсь в его, искривленные едкой ухмылкой губы ради того, чтобы свою психику уберечь от ломающей и травмирующей истины.

Ударяет наотмашь. Вырубает до темноты. Мне больно за него. Больно за то, что было. Больно, что это вершилось в самый пик уязвимости. Что был один, за это тоже больно.

Больно невыносимо, что Ваня сын Стоцкого. Его плоть и кровь. Тим тоже. И он...дважды так поступает....блядь..

Больно. Больно… Больно..

Блядь...Тварь бесчувственная

Ищу в Севере поддержке, чтобы слезами не захлебнуться. В отчаянии не сгореть.

Блядь....

Поцелуй горький и неистовый. Секунду за секундой стираем кожу. Выгружаем между собой откровение с горячей обреченностью. С кровоточащими ранами наружу. Раздетые до души.

Меня сотрясает, как вулкан перед извержением. Вероятность высока, что меня разобьет истерикой. Не только внутри.