Книга От любви до пепла, страница 122 – Анель Ромазова

— Девочка моя, прости. Я вспылил… ревную… боюсь потерять. Хочешь на колени стану, как искупить свою вину, только скажи, — широко шагает вперед от чего я на рефлексе отшатываюсь назад. Герман притормаживает, посчитав, что я его боюсь.

Боюсь?!

Боюсь, твою мать! — это мягко сказано. Крайне не развернутое определение. Я до усрачек напугана, вот так приблизительно.

«Девочка моя» именно с этих слов всегда начинается прелюдия. Именно так он говорит перед тем, как полностью овладеет моим телом

Волна неприятия и бурного отторжение прокатывается и заставляет сжаться.

Нет! Не позволю!

Сейчас он скорее жалок, чем опасен.

Он мне противен. Видеть его униженно пресмыкающегося и ползающего на коленях, не потешит самолюбие. Ни грамма. Я хочу, чтоб он исчез и оставил меня в покое. Отсутствие выбора давит тисками.

— Дай мне время, чтобы забыть, — тихо, мягко и мой голос ни капли не дрожит.

— И простить? — подбирается ближе, — Сможешь простить?

С похотью в глазах скользит по моим распущенным волосам, спускается ниже, цепким взглядом обхватывая контур груди под широкой рубашкой.

— Какая ты у меня красивая...девочка моя, — тянет фразу, автоматически натягивая внутри меня пружину до предела.

Не остаюсь безучастной жертвой, складываю руки в защитном жесте. Вздергиваю подбородок, тем самым вынуждая его оторваться от исследования.

Приемчик оказывается недолговременным. Герман качнувшись, прикрывает веки, оставляя узкие щелочки, вновь лапает взглядом. Шарит по телу, чуть раздувая узкие аристократичные ноздри. Он как бык, с шумом выталкивает воздух из носа. Я перед ним красная мишень.

Отвращение как грязная мокрая тряпка липнет ко всему, что он осматривает. С опаской прикидываю, что на уме у Германа. И мне не нравится не один вариант, развития событий. И мне не нравится как надрывно дергается яремная вена на его шее. Миг и он сорвет с себя цепи, кинется на меня с домогательствами.

Зажмуриваюсь крепко-крепко, мотаю головой отрицая. Поднимаю на него глаза. Внутри холодеет. Он пустой и застывший. Не могу прочитать, что за черти пляшут в его поплывших мозгах. Самосохранение, хлестанув жесткой плеткой, подстегивает к действиям.

— И простить, Герман, — высказываюсь торопливо, — Иди спать. Завтра поговорим, — отвлекаю махнув рукой куда-то в пространство. Рвусь бегом в свою комнату, будто он за мной погонится.

— Каро… Карина! — Герман зовет меня, с отчаянием. Останавливаюсь, но не оборачиваюсь, — Если бы ты знала, какой ад проживаешь вот так любя… сдохнуть проще, Карина, чем любить… сначала ее. потом тебя… это ад, моя девочка, самый настоящий ад, — ему больно и он страдает. Гашу навернувшееся сострадание.

Туда тебе и дорога. Этот ад пережила я и продолжаю в нем вариться. По вашей вине.

Хлопаю дверью, закрываю замок. Прижимаюсь к прохладной поверхности спиной и съезжаю вниз. Грудную клетку жжет, как — будто побежала марафон, не пару метров. Не меньше сотни миль босыми ступнями по горящей земле. Роняю на колени голову. Выражаю опутавшую боль немым криком. Его, конечно же, никто не услышит и не придет на помощь.

Я не выдержу всего этого. Не выдержу.

Одна часть меня вопит, как можно скорее уносить ноги, вторая успокаивает.

Короткое — Должна. Ставит жирную точку в их перепалке.

Отдышка резью отдается в легких. Поднимаюсь и лезу в шкаф, что бы достать просторную футболку. Светло — серая шелковая пижама, кажется испачканной после стычки с Германом, вот и горю стремлением надеть что-то чистое. Не тронутое его похотью.