Книга Глубокие воды, страница 197 – Фиона Марухнич

Марат усмехнулся, наблюдая за мной. Его взгляд прожигал насквозь, будто он читал все мои мысли. Мне стало неловко, и я опустила глаза, стараясь не обращать на него внимания. Глубоко вдохнув, чтобы унять подступающую тошноту, я взяла ложку и начала есть гречку.

Каша оказалась на удивление вкусной, и я почувствовала, как тепло разливается по телу. Каждая ложка давалась с трудом, но я заставляла себя продолжать. Я должна быть сильной.

Внезапно Марат нарушил тишину:

— Ну что, Евочка? Не передумала по поводу выхода наверх?

Его голос прозвучал слишком мягко, слишком сладко, и от этого у меня похолодело внутри. Подавиться гречкой было бы меньшим из зол, чем этот разговор. Я откашлялась, стараясь придать голосу уверенность.

— Тебя не смущает тот факт, что я беременна? Или тебе нравится мысль о том, чтобы трахать девушку в таком положении, зная, что она беременна от другого? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

Ненависть и брезгливость скручивали меня в узел, но я не отводила взгляда, ожидая его ответа. Мне хотелось увидеть, что творится в этой гнилой душе, понять, насколько низко он готов пасть.

Марат смотрел на меня пристально, словно изучая моё лицо, словно пытаясь прочесть мои самые сокровенные страхи. Его губы скривились в мерзкой усмешке.

— Смущает? Да ты смеёшься, Евочка. Если бы я не знал, что у тебя такой маленький срок… — он многозначительно замолчал, проводя пальцем по подбородку. — Меня это даже возбуждает.

Моё сердце пропустило удар. Он не просто садист, он извращенец.

— Знаешь, есть что-то особенно… сладострастное, в том, чтобы трахать девушку Адама. Обладать тем, что принадлежит ему… Это чертовски будоражит кровь, Ева. Ты даже представить себе не можешь.

Я похолодела от его слов. Ледяная волна окатила с головы до ног, парализуя волю. Этот человек был болен. Он наслаждался мыслью о моём унижении, о боли, которую он причинит Адаму. Как я могла быть такой слепой? Как я могла позволить себе поверить, хоть на секунду, в хоть какое-то подобие человечности в этих глазах?

С трудом отвернувшись, я снова уставилась на тарелку. Ком встал в горле, перекрывая дыхание. Но я заставила себя взять ложку. Проглотить.

Каша, ещё несколько минут назад казавшаяся такой вкусной, теперь превратилась в безвкусную массу.

Отпив чая, я почувствовала, как он обжигает горло, с трудом подавляя рвотный рефлекс.

Собрав остатки сил, я снова подняла на него взгляд.

— Или ты просто грязный извращенец, которому нравится доставлять кому-то особую боль, я бы даже сказала, садистскую боль?

Он усмехнулся, словно мои слова были подтверждением его собственных мыслей.

— Ты начинаешь понимать, Ева. Да, мне нравится видеть боль в ваших глазах. Особенно, когда эта боль предназначена Адаму.

Меня замутило. Больше я не могла. Отодвинув поднос, я отвернулась, закрыв лицо руками. Он взял поднос в руки, и его шаги, приближаясь к двери, звучали как погребальный марш моей надежде.

— Я вернусь через несколько часов, с ужином. Тогда ты дашь мне ответ, Ева. Долго ждать я не буду. Либо ты относительно добровольно отдашься мне, и получишь поощрение – выход наверх, вдохнуть немного свежего воздуха… Либо нет. И тогда я буду трахать тебя в этой камере.

На последних словах его глаза блеснули нескрываемым вожделением. Так вот чего он ждал? Что я буду сопротивляться, и он просто будет пользоваться мною, не выполняя своих лживых обещаний. Он не заботился ни о чем, кроме своей грязной похоти, своей извращённой мести Адаму.