Книга Эндорфин, страница 98 – Лана Мейер

Лифт везёт нас вниз, пока я разглядываю наше отражение в зеркальных стенах: я маленькая и хрупкая с красными глазами и бледным лицом, а он такой высокий и напряжённый, как пружина, готовая распрямиться. Мы выглядим как два человека, которые стоят на краю пропасти и не знают, прыгать или отступить. Уже слишком поздно отступать, может, мы уже падаем, просто ещё не ударились о дно.

Двери лифта открываются, и мы выходим, молча идём по коридору, наконец он открывает дверь пентхауса и пропускает меня внутрь. Я прохожу, останавливаясь посреди гостиной. Стою спиной к нему, не оборачиваясь, потому что не могу посмотреть ему в глаза и солгать. Дверь закрывается за нами и щелчок замка звучит так громко в тишине, что кажется выстрелом.

— Зачем ты пошла к нему? – наконец звучит простой вопрос.

И тишина, которая повисает после этого вопроса, тяжелее любого ответа, который я могла бы дать.

— Зачем ты пошла к нему? – повторяет Дэймос, когда я не отвечаю, и голос становится чуть жёстче, настойчивее.

Оборачиваюсь медленно, он стоит в нескольких метрах в оборонительной позе: руки в карманах, плечи напряжены, желваки играют над челюстью. Глаза, которые обычно видят меня насквозь, сейчас полны вопросов, на которые я не хочу отвечать. Я делаю вдох: глубокий, дрожащий, и начинаю говорить, и слова выходят ровнее, чем я ожидала, но каждое из них – ложь. Точнее, наполовину ложь, а наполовину правда.

— Он пригласил меня, – говорю я тихо, осознавая, как могу все ему предоставить. – Сказал, что хочет поговорить, что это касается моих родителей. Сказал, что ты мне что-то недоговариваешь, и не надо делать вид, что это не так, Дэймос. Предложил мне сделку – информацию о моих родителях, о трасте, в обмен на… – останавливаюсь, потому что не могу закончить, не могу сказать "в обмен на тебя", "в обмен на твою смерть", просто не могу. – То, чтобы следить за тобой. Достать необходимую ему информацию.

— Почему ты не сказала мне? Немедленно не позвонила?! Что он вообще с тобой связался? Как?!

— Кто-то из персонала подложил мне старый телефон, а на нем была запись. Неважно, Дэймос. Ты не можешь все контролировать: ты и тогда был уверен в охране, но они подпустили ко мне девушку с кислотой…

— Ты считаешь, это блядь, нормально? Ты идешь на встречу с бывшим, как ни в чем небывало, нося фамилию «Форд»? – чеканит он, явно сдерживая внутри себя полный спектр эмоций. – Я расцениваю это как предательство, Мия, и даже не нахожу слов. Не нахожу в себе даже сил кричать на тебя или наказывать тебя. Я просто блядь, бесконечно разочарован, – в его голосе слышится реальная уязвимость и отчаяние и это чертовски сильно ранит меня.

И это ранит.

Больнее, чем любой крик.

Больнее, чем если бы он ударил меня.

Больнее, чем если бы он швырнул меня на кровать и наказал так, как делал раньше, когда я не слушалась. Потому что та ярость была контролируемой, та ярость означала, что ему не всё равно, что он достаточно чувствует, чтобы реагировать, чтобы бороться за нас…но сейчас в его голосе не ярость, сейчас там уязвимость. Настоящая, обнажённая, та, которую он никогда не показывал. Разочарование глубокое, как пропасть. Я сломала что-то внутри него, что-то, что нельзя починить простыми извинениями, простыми объяснениями. И я, Дэймос, я тоже разочарована, что ты так много лгал мне.