Книга Эндорфин, страница 91 – Лана Мейер

Кайс аль-Мансур – типичный представитель мужчины, что привлекателен телом, но уродлив душой.

— Мия, – его голос низкий и бархатный, с лёгким акцентом, что делает каждое слово чуть длиннее, чуть мягче. – Ты пришла. Я несказанно рад тебя видеть.

— Покажи мне сына, – вырывается из моих губ. – Иначе я немедленно уйду с яхты.

Кайс разглядывает меня с секунду, и улыбка не сползает с его лица, но что-то в глазах мужчины холодеет. Осознав, что я настроена серьезно, он кивает, и достаёт телефон. Через минуту из внутренних помещений яхты выходит женщина средних лет, явно являющаяся няней моего сына. Рядом с ней вышагивает маленький мальчик.

Миша.

Сердце буквально останавливается и я чувствую, как оно замирает на секунду, а потом бежит вскачь, но уже по-другому. Резко, больно, как будто кто-то сжимает его в кулаке и не отпускает. Я смотрю на Мишу и весь мир сужается до этого маленького человека, до мальчика, которого я носила под сердцем, которого потеряла, которого оплакивала три года, думая, что он мёртв, а он здесь, живой, настоящий, и я не могу дышать, не могу пошевелиться, только пялюсь.

Его слегка вьющиеся волосы падают на лоб беспорядочными прядями, а любопытные светлые глаза смотрят на меня с той детской открытостью, которая разрывает сердце на части. Потому что в них нет страха, нет недоверия, только чистый интерес и восторг. Я могу разглядеть каждую деталь его лица, как будто мой мозг пытается запомнить всё сразу, компенсировать три года, когда я не видела, как он растёт и как меняется. Кожа у Миши светлая, почти бледная, и совсем не смуглая, как у Кайса. Черты лица мягкие, округлые, детские, с пухлыми щеками и маленьким носиком, совсем не похожие на острые арабские черты аль-Мансура, с его выраженной линией челюсти и прямым носом с горбинкой. Я разглядываю этого ребёнка, и что-то внутри меня кричит, паникует, до конца не понимает: это не его сын, это не может быть его сын. И холод вдруг захватывает внутренности, потому что если это не его сын, то чей? Мой ли тогда?

Но тут же другая мысль пробивается сквозь панику: может, он похож на меня? На мою семью? И я судорожно пытаюсь вспомнить, как я выглядела в три года, были ли у меня такие же вьющиеся волосы. Но память не даёт ничего, посылая только обрывки и смутные образы со старых фотографий. Я снова смотрю на Мишу, ищу в нём себя, ищу что-то знакомое, и не нахожу, но это не важно…потому что сердце моё уже знает ответ, оно кричит его так громко, что заглушает все сомнения: это мой сын, это моя кровь, это то, что я потеряла и нашла, и неважно, на кого он похож, неважно, чьи гены в нём, важно только то, что он здесь, передо мной.

Горло сжимается так сильно, что больно глотать, и слёзы подступают к глазам. Я пытаюсь их сдержать, но не могу. Они текут по щекам и я даже не вытираю их, потому что всё моё внимание замыкается на нём, на этом маленьком чуде, которое стоит в нескольких шагах от меня и смотрит на меня с той открытостью, которая режет острее любого ножа. Я хочу подойти, хочу обнять его, прижать к себе и никогда не отпускать, но не могу двигаться. Потому что боюсь, что если сделаю шаг, то он исчезнет.

Кайс наклоняется к мальчику и что-то тихо ему говорит, а Миша смотрит на меня в этот самый момент. Лицо его светлеет, он вдруг неуверенно совершает шаг вперёд: как делают дети, когда не знают, можно ли доверять незнакомцу. Я опускаюсь на колени прямо на палубе, не заботясь о том, как я выгляжу, и он подбегает ближе. Обнимает меня, а маленькие ручки обхватывают мою шею.