Книга Эндорфин, страница 15 – Лана Мейер

Дэймос

Виски обжигает горло – Macallan 25, бутылка, которую я купил пять лет назад и ни разу не открывал. До сегодняшней ночи. Теперь она стоит передо мной на журнальном столике, наполовину пустая, а янтарная жидкость плещется в хрустальном стакане в моей руке.

Я достаточно редко пью. Контроль превыше всего – это правило номер один, которое я усвоил ещё подростком в холодном доме приёмных родителей. Алкоголь размывает границы, притупляет рефлексы и делает уязвимым.

Но сегодня контроль уже потерян.

Поэтому какая, к чёрту, разница?

Пентхаус погружён в полумрак. Только один ночник горит в углу гостиной: тусклый, едва заметный, но достаточный, чтобы не дать темноте поглотить меня целиком. Я не могу находиться в полной темноте. Никогда не мог. С тех самых пор.

Закрываю глаза, и сразу же всплывает картинка из моего прошлого, от которой не убежать даже через двадцать лет.

Мне пять. Я прячусь в шкафу в родительской спальне, чтобы не попасть в еще более жуткий чулан, где иногда закрывает меня отец. Пахнет нафталином и пылью. Темно. Так темно, что я не вижу собственных рук.

Отец что-то истошно кричит внизу, а мама в ответ рыдает. После очередного удара наступает адская тишина. Страшная, давящая тишина.

Я слышу его шаги на лестнице. Они тяжёлые и медленные.

Дверь моей спальни распахивается.

– Дэймос, – пьяный и вязкий голос выворачивает наизнанку. – Выходи, сынок. Не прячься.

Я замираю и буквально не дышу, каждая клетка моего тела парализована страхом.

Но он находит меня и хватает за шкирку, выдёргивает из шкафа, как беспомощного котёнка.

– Хочешь увидеть, что бывает с теми, кто меня предаёт? – помню, как отец тащит меня вниз по лестнице, направляясь в гостиную.

Там мама, она лежит на полу. Лицо… Господи. Её лицо в каплях крови.

Я кричу так сильно, что кажется, легкие вот-вот лопнут. Или думаю, что кричу. Я уже не помню… возможно, этот крик был внутри меня, потому что я боялся, что он убьет ее, если я издам хотя бы малейший писк. Он много раз угрожал мне этим, когда я пытался ее защитить.

Отец утаскивает меня обратно в шкаф, словно я вещь.

– Посиди тут. Подумай, что бывает, когда не слушаешься.

Темнота шкафа поглощает меня, и я снова слышу её крики, которые дарят мне облегчение. Если мама кричит и плачет – это хорошо. Значит, она еще жива.

Время перестаёт существовать в этой непроглядной темноте. И меня в ней тоже нет…

Воспоминания возвращаются волнами, и я смотрю на манжеты, небрежно брошенные на полу. Итальянская кожа и бархатные подкладки: для секс-игр я всегда выбирал лучшее. Всегда был осторожен до педантичности. Проверял затяжку дважды. Следил за дыханием партнёрши, за цветом кожи на запястьях, за малейшими признаками дискомфорта.

Всегда слушал, когда говорили стоп.

Всегда.

До Мии.

Я не знаю, что на меня нашло. Хотя, черт, знаю… я выплеснул всю свою агрессию, которая у меня есть на нее, потому что мисс Вайс занимает слишком много моих мыслей. Она выходит за рамки плана, игры, и меня это бесит.

Альпы.

Её голос эхом отдаётся в черепе – отчаянный, ломающийся, умоляющий. Я слышу каждую интонацию, каждую ноту паники в этом слове.

Я не остановился, черт возьми.

Нет, не так. Не совсем так.

Я не остановился сразу.

Стоп-слово было для меня абсолютом – той единственной границей, которую нельзя переступать ни при каких обстоятельствах. Это огромная разница между игрой и насилием. Между доминированием и абьюзом.