Книга Эндорфин, страница 123 – Лана Мейер

Встаю осторожно, чтобы не разбудить её, и направляюсь на террасу. Останавливаясь у перил, смотрю на океан – он такой бирюзовый, переливающийся под ранним солнцем, которое только начинает подниматься над горизонтом, окрашивая воду в золото и розовый. В вилле еще все спят, в том числе и Элоиза, наша трехмесячная дочь. Она уже научилась улыбаться. Она строит глазки именно мне, когда я склоняюсь над её кроваткой и произношу её имя. Это ощущение, когда она улыбается – самое странное и самое сильное из всего, что я когда-либо чувствовал, сильнее любой сделки, любой победы, любого момента профессионального триумфа.

Элоиза.

Моё сокровище.

Как я жил до неё?

Как я вообще жил?

Есть вещи о которых я не говорю вслух, просто ношу в себе, как носят что-то тяжёлое, но уже не разрушительное. ATLAS Sovereign запустили в срок. Акции выросли на сорок процентов за первый квартал. Все мировые обвинения в мою сторону сняли тихо, через три месяца после смерти Кайса, так как он оказался единственным источником на котором держалось дело, и когда источника не стало, дело рассыпалось само, без усилий с моей стороны. Следователь Алекса установил имя заказчика гибели родителей Мии. Этот человек умер двумя годами ранее и дело о нем, закрыто. Мия выбрала не мстить мертвецу.

Слышу шаги за спиной. Лёгкие, знакомые, и оборачиваюсь, замечаю конфетку – она вышла на террасу в моей белой рубашке, что велика ей на два размера. Волосы ещё растрёпаны после сна, а глаза полусонные. Малышка щурится от раннего солнца и двигается по направлению ко мне. Встает рядом и прислоняется к моему плечу. Я обнимаю её, прижимаю к себе, и чувствую, как она вздыхает.

— Ты снова рано встал, – говорит она в мою грудь.

— Привычка, – отвечаю я.

— Мы на Самуи, – хнычет она. – Здесь можно спать вечно.

— Знаю, – произношу я и целую её в макушку. – Но тогда я бы не увидел, как ты выходишь за мной в моей же рубашке. А это, как выяснилось, лучшее начало дня.

Она сонно смеётся и поднимает голову, глядя на меня, и в глазах её то, что я научился читать за этот год. То, что она раньше прятала так глубоко, что сама, наверное, не знала, что живет в ней – покой, настоящий, не наигранный, не хрупкий. Она моя анестезия, мой мелатонин, мой дом.

Мое все.

Лекарство от моей тревоги.

Смотрю на Ми, и замечаю то, что замечаю каждый день: она похудела за последние месяцы, очевидно из-за кормления. После всего, что её тело прошло, и она иногда смотрит на себя в зеркало с тем выражением, которое мне не нравится. С тем критическим, недовольным взглядом, который женщины направляют на себя, когда видят не то, что хотят видеть. Я не могу молчать об этом, потому что мне хочется дарить ей уверенность в том, что она прекрасна в любом виде, в любом весе.

— Ты снова смотришь на меня так, – Ми подозрительно прищуривается.

— Как?

— Как будто хочешь что-то сказать. Но не знаешь, как.

— Я всегда знаю, как, – беру её лицо в ладони и смотрю на неё так, чтобы она не смогла отвести взгляд. – Ты похудела. И мне это не нравится. Не потому, что ты плохо выглядишь, а потому что ты выглядишь так, как будто заботишься о всех, кроме себя. О Элоизе. О Мише. Обо мне. Но не о себе.

Она молчит и я продолжаю:

— Ты мне одинаково нравилась, когда мы встретились на Пхукете. Нравилась, когда была в статусе моей спутницы. Нравилась, когда была беременна, когда живот мешал тебе завязывать шнурки и ты злилась на меня за то, что я смеялся. Нравишься и сейчас. – провожу большим пальцем по её щеке. – Нравишься всякой. Понимаешь?