Книга Дофамин, страница 87 – Лана Мейер

Нет, нет, не здесь, не сейчас, не при всех.

Но слёзы уже поднимаются и жгут горло, застилают зрение, и я зажмуриваюсь, пытаюсь удержать их, но одна всё равно срывается, катится по щеке, горячая, солёная, унизительная.

Ненавижу себя за эту слабость.

Ненавижу её за эти слова.

Ненавижу, что они задели меня, пробили броню, добрались туда, где всё ещё живут мои страхи, неуверенность, все те девичьи комплексы, от которых я думала, что избавилась. И бьют в самое больное – в тело, в живот, где когда-то я вынашивала ребенка, которому не суждено было сделать свой первый вдох.

Делаю шаг в сторону, но тут же чувствую сильную руку на моей талии. Той самой талии, которую только что назвали жирной. Крепкую, уверенную, тёплую даже через ткань платья, и меня разворачивают, быстро, властно. Я поднимаю глаза, размытые слезами, и вижу его.

Дэймос.

Его лицо так близко. Зеленые глаза его темнеют и кажутся синими в этом свете и смотрят в мои: изучают, ищут что-то, и я вижу, как что-то меняется в его взгляде, как холод сменяется яростью, пониманием, и его вторая рука поднимается, ложится мне на щеку, большой палец стирает слезу, медленно, почти нежно.

— Дэймос, я… – начинаю я, но не успеваю договорить, потому что он наклоняется, и его губы накрывают мои: жёстко, требовательно, глубоко, так глубоко, что перехватывает дыхание, и это не просто поцелуй, это заявление, манифест, публичная декларация перед всеми этими людьми, которые сейчас оборачиваются, замирают, смотрят на нас.

Его рука на моей талии сжимается крепче, притягивает меня ближе, прижимает к себе, и я чувствую каждую линию его тела через ткань. Чувствую, как его сердце бьётся у меня под ладонью, которая сама, без моего разрешения, легла ему на грудь. Черт…целует он меня так, будто хочет доказать что-то не мне, а им: всем им, всему этому залу, полному людей, которые судят, оценивают, осуждают.

Когда он отстраняется, я едва стою на ногах, голова кружится, губы распухшие. Всё тело звенит, как натянутая струна, и он оборачивается, всё ещё держа меня. Его голос звучит низко, опасно, обращаясь к мисс Дункан:

— Она – моя, – говорит он, и в этих словах столько силы, столько непререкаемой уверенности, что две сплетницы замирают, оторопев. – И она – совершенство. Кто с этим не согласен, может уйти. Сейчас.

Замечаю, как стервы бледнеют: их идеально накрашенные лица мгновенно теряют цвет. Обе делают шаг назад, потом ещё один, и бормоча что-то про головную боль и усталость, направляются к выходу.

Не могу поверить в то, что даже после того, что я учудила, он так поступил со мной. Защитил перед всеми. Хотя, судя по его взгляду и хватке, наедине меня ждет полный треш. И мне страшно, и волнительно, одновременно.

Слезы всё ещё стоят в глазах, но теперь они другие – не от боли и унижения, а от чего-то тёплого, захватывающего, чего-то, что я не хочу называть, но что разливается в груди, вытесняя холод, вытесняя яд обидных слов.

— Спасибо, – шепчу я, глядя на него, и моя рука всё ещё на его груди, чувствует, как его сердце бьётся – быстро, сильно, яростно. – Ты хотел, чтобы мне стало стыдно? У тебя получилось.

— Никогда, – говорит он, и его пальцы сжимаются на моей талии. – Никогда не позволяй таким людям определять твою ценность. Понятно тебе? А теперь, нам нужно отойти. Скачки окончены, я поговорил о том, о чем хотел. Теперь нам нужно поговорить.