Книга Дофамин, страница 86 – Лана Мейер

Рядом с ней стоит девушка – молодая, лет двадцати, может быть двадцати двух, с той хрупкостью, что кажется неестественной, почти болезненной, словно её собрали из птичьих костей и фарфора, одно неосторожное движение и она рассыплется на осколки.

Очевидно, она модель: это видно, по тому, как она держит спину, идеально прямую, словно вдоль позвоночника вставлен стальной стержень. По тому, как её ключицы выступают острыми углами из декольте платья, по выпирающим тазовым костям, которые просматриваются даже через шёлк, по запястьям такой пугающей тонкости, что кажется, их можно обхватить двумя пальцами.

Они похожи между собой, и я в конце концов делаю вывод, что две мои фанатки-сплетницы: мать и дочь.

В женщине я узнаю жену банкира, одного из тех людей, что сидели и разговаривали в VIP-ложе рядом с Дэймосом. Он бегло представлял мне его, когда мы только вошли на мероприятие, и кажется, я видела их троих вместе.

— А вы здесь новенькая, мисс…

— Милена Вайс, – отзываюсь я, представляясь полным именем.

— А меня зовут Элизабет Дункан. А эта моя дочь – Сара. Я весь вечер наблюдала за вами, и честно говоря, я давно не была на таком представлении. Это было забавно.

— О чем вы?

— О том, что ты совершенно не представляешь себе, как правильно нужно вести себя в высшем обществе. Так ведут себя дешевки в клубах, но точно не на мероприятии наших близких друзей, – она пренебрежительно кривит губы.

Я понимаю, что мне стоит промолчать. Но я давно не трезвая, а то, что у пьяного на уме, то и на языке. И это факт.

— Вам очевидно, хорошо известно, как эти самые дешевки себя ведут. Откуда? – как на духу выпаливаю я. Дамочка дергается, словно я залепила ей пощечину. А затем, стиснув зубы, наклоняется ко мне. Ее дыхание пахнет кислым мартини:

— Ты правда думаешь, что такая неуклюжая толстушка, как ты, достойна Дэймоса Форда? За ним очередь из девушек со всего мира. Он с тобой поиграется, максимум. Он создаст семью с девушкой своего уровня. С такой, как моя дочь, например, – едкий шепот злодейки заполняет собой все пространство.

Мир останавливается.

Просто останавливается, замирает, как будто кто-то нажал на паузу, и звуки вокруг превращаются в белый шум, а её слова эхом отдаются в голове – толстушка, жирная, жирная, – и я чувствую, как что-то холодное и липкое разливается в груди, как воздух застревает в горле, как кожа на лице начинает гореть.

Я стою и не двигаясь, только чувствую, как мир вокруг снова запускается, как звуки возвращаются: смех, голоса, музыка, но всё это где-то далеко, за стеклянной стеной, которая вдруг выросла между мной и реальностью.

Жирная.

Я автоматически опускаю взгляд на своё платье: тонкое, облегающее, на изгиб талии, на бёдра, и руки сами тянутся туда, к животу, пытаются спрятать, прикрыть… И я знаю: что это абсурд. Знаю, что я не жирная. Что моё тело сильное, здоровое, красивое по-своему, прошедшее через настоящий кошмар и стойко выдержавшее все тяготы. Но её слова действуют на меня, как яд. Как кислота, разъедающая всю уверенность, весь кайф от победы и этого дня, от отношения Дэймоса ко мне. Всё исчезает.

Мне хочется сбежать, хочется уйти отсюда. Сейчас же, пока никто не видит, как моё лицо меняется, как губы начинают дрожать, как глаза предательски наполняются влагой.