Книга Дофамин, страница 35 – Лана Мейер

Мне было двенадцать, когда родители разбились в Альпах. Это было крушение частного вертолета. Мой отец был первоклассным медиком и исследователем и даже работал над лекарством от рака. Собственно, именно по этой причине предки переехали в Женеву, когда мне не было и шести месяцев. Все мое не совсем осознанное детство прошло в Швейцарии, а осознанное уже в России. Затем пару лет жизни в Дубае и в путешествиях, поэтому я по праву считаю себя «гражданином мира». Также в Женеве жила и моя родная тетя, сестра матери, но она не смогла или не захотела оставить меня у себя. Она отвезла меня в Питер к бабушке, а потом села в такси до аэропорта, и больше я ее никогда не видела. В Швейцарии я не была со смерти родителей, и несмотря на то, что они похоронены там, я не спешу навещать свой дом, который подарил мне счастливое детство и второй паспорт.

После смерти родителей я не говорила около шести месяцев. Бабуля вытаскивала меня из молчания и готовила еду, которой мне не хотелось касаться. Собирала и отводила меня в школу, где я чувствовала себя чужой и лишней. Все было для меня новым, непривычным… и ничто вокруг не способно было залатать огромную дыру, образовавшуюся в груди после внезапной смерти мамы и папы. Но если бы не бабушка, моя судьба сложилась бы куда хуже. Мне бы светил только приют и жизнь на грани выживания, и все это после «тепличных» условий, в которых я жила с родителями. С бабушкой Светой я прожила в одной квартире всего восемь лет. Сначала у нее проявилась странноватая забывчивость, которой я не придала значение. А затем все стало еще хуже: на одной из своих прогулок она сломала шейку бедра. Это стало началом конца.

Диагноз прозвучал как приговор и мне, и ей – болезнь Альцгеймера и физическая недееспособность. Слово, в котором столько льда, что внутри всё обрушивается.

Я стараюсь навещать её. Плачу за клинику и профессиональную сиделку. Отправляю деньги. Иногда даже голосовые сообщения, хотя осознаю, что она их не всегда понимает.

Иногда я посылаю ей ее любимые пионы. Чтобы медсёстры знали: у неё есть кто-то. Что она не одна, и я забочусь о ней как могу, несмотря на то, что не могу положить свою жизнь на то, чтобы приехать в Питер и сидеть с ней двадцать четыре на семь.

Мне не просто далось это решение – отправить ее в клинику, доверить чужим людям и врачам. И меня до сих пор иногда грызет совесть за то, что я помогаю только деньгами. Она дала мне восемь лет жизни, вытянула из мрака. А я? Поддерживаю тепло в её теле и свет в её палате.

Мне становится физически больно. Но успокаивает лишь фраза врачей о том, что «ей нужен круглосуточный профессиональный уход».

— В каких облаках витаешь, Мия? Кто работать будет? – от печальных мыслей о бабуле меня отвлекает Элоиз, щелкнувшая передо мной пальцами. Она стоит напротив с выражением лица строгой феи, которую вряд ли разжалобят мои непрожитые чувства и горе.

— Я просто задумалась, – быстро прихожу в себя я. – Всего на минутку.

— Минутку, – высокомерно цокает языком Элоиз, вздрагивая брови. – Сохраняй фокус, Мия, – говорит она, не повышая голос, но уже повелевая. – Гости вовсю собираются, и все должно быть безупречно. Мы должны дирижировать всем – от музыки до еды и напитков. Не забывай об этом.