Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 73 – Дмитрий Штиль

— Они сами похоронят свой интерес к проекту— выдохнул я.

— Это и есть контрразведка, лейтенант, — Андропов закрыл папку. — Не погони и перестрелки, а умение заставить врага сделать то, что нужно тебе, думая, что это его собственная идея.

Он встал.

— Возвращайтесь в ЗАТО. Готовьте «дезу». И берегите Толмачева как зеницу ока. Теперь он — наш самый ценный актив.

Андропов привстал, давая понять, что разговор закончен:

— И да, Серов. С «куклой» вы прокололись. Учитесь. Американцы сильны. Недооценивать их — значит проиграть.

Оперативная игра — это не шахматы. В шахматах фигуры стоят там, куда ты их поставил. В оперативной игре фигуры живые: они потеют, боятся, пьют валидол и могут в любой момент сделать глупость, которая обрушит всю комбинацию.

Мы сидели в «аквариуме» — техническом помещении за фальшстеной конференц-зала. Здесь было душно, пахло разогретой изоляцией и кофе. На столе перед нами мерцал черно-белый монитор «Электроника». Изображение было зернистым, чуть искаженным («рыбий глаз» скрытой камеры в датчике пожарной сигнализации), но вполне разборчивым.

Мы видели кабинет Толмачева.

— Нервничает, — констатировал Серов. — Третью сигарету за полчаса ломает.

На экране «Серая мышь» ходил из угла в угол. Он то и дело хватался за левый бок, морщился, лез в ящик стола за таблетками. Я знал его досье наизусть. Гастрит, давление, вечный страх за сына. Его сын, Дима, учился в МАРХИ. Талантливый парень, но капризный, как принцесса. Письма Толмачева, которые мы перлюстрировали, были полны не отцовской строгости, а какого-то заискивания: «Димочка, я достал тебе рапидографы», «Димочка, я ищу эти пластинки».

Он предавал Родину не за идею. Он предавал её за импортные ластики для сына и за собственные амбиции, ущемленные когда-то в молодости.

— Пора, — сказал я, глянув на часы. — Громов готов?

— Громов на взводе, — ответил Серов. — Но деваться ему некуда.

Мы переключили тумблер звука. Из динамика донесся шум открываемой двери. В кабинет Толмачева вошел Громов. Я видел, как ему тяжело. Он был великим физиком, но никудышным лжецом. Его плечи были опущены, папка в руках казалась пудовой гирей.

— Анатолий Вадимович… — голос Громова дрогнул, но тут же выровнялся. — У тебя минутка есть?

Толмачев встрепенулся, изобразил на лице служебное рвение.

— Конечно, Александр Николаевич! Что-то случилось?

— Да нет… — Громов прошел к столу и небрежно, с усталым стуком, бросил папку на столешницу. — Вот. Итоговый отчет. Андропов требует к понедельнику, а я уже ничего не вижу.

Толмачев покосился на папку. На обложке стоял гриф «Сов. секретно» и «Экз. единственный».

— Итоговый? — переспросил он.

Голос его стал вкрадчивым.

— Это по испытаниям реактора?

— По ним, родимым, — Громов снял очки и потер переносицу. — Тут итоговые графики. Я глаз замылил. Сверь цифры с черновиками из приложения. Если где ошибка — мы голову сломаем. Проверь каждую запятую перед тем, как я отдам в Машбюро. Справишься? Ты же у нас педант, Толя. Лучше тебя никто не сделает.

Это была лесть. Грубая, но действенная. Толмачев расцвел.

— Ну что вы, Александр Николаевич… Конечно. Я сегодня же займусь.

— Только аккуратно, — Громов уже шел к двери.

Дверь закрылась.

Мы с Серовым прильнули к монитору. Наступил момент истины. Толмачев сидел неподвижно секунд десять. Он слушал шаги Громова в коридоре. Потом он медленно, двумя пальцами, потянул папку к себе. Открыл первую страницу.