Книга Под кожей, страница 92 – Ника Коваль

И в глубине души, под толщей страха и отвращения, я чувствую странное, тревожное удовлетворение. Потому что в этот момент я была не обузой. Не жертвой. Я была… полезной. И для Криса Блэка, похоже, это значит гораздо больше, чем любые слова.

— Ты в порядке? – спрашивает он меня, вырывая из мыслей. В его глазах, кажется, появилась лёгкая нотка беспокойства.

— Да… но мне нужно немного времени.

Он без слов кивает и встаёт. Я подлетаю к нему и беру его за плечи.

— Ну уж нет, лежи. Я сама всё сделаю. Тебе сейчас нельзя много двигаться.

Он смотрит на меня с какой-то неприкрытой нежностью и кладет ладонь поверх моей руки.

— Котёнок, ты сейчас говоришь это киллеру, которого каждый день пытаются убить. И который уже переживал вещи похуже, – он усмехнулся, и в его глазах мелькнула знакомая стальная искорка. Но в этот раз в ней не было насмешки. Была… усталая нежность. – Поверь, порез на шее – это для меня как царапина после стрижки.

Он медленно поднялся, и я почувствовала, как под моими пальцами напряглись мышцы его плеча. Он не отстранялся. Наоборот, его рука легла поверх моей, прижимая мою ладонь к своей теплой, твердой коже сквозь ткань рубашки.

— Но спасибо за заботу, – его голос прозвучал тихо, только для меня. – Приятно знать, что кому-то не всё равно, кончу я сегодня от потери крови или нет.

Его слова повисли в воздухе, обжигающе откровенные. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни тени той стены, что он выстраивал последние дни. Была лишь усталая, одинокая твердыня, которая на мгновение позволила кому-то заглянуть за свои стены.

Рик, стоявший в дверях, фыркнул и покачал головой, но в его глазах читалось скорее облегчение, чем раздражение.

— Я, похоже, немного припоздал со своей помощью, – проворчал он. – Покажись, Ромео, куда тебя ещё угораздило.

Крис, наконец, отпустил мою руку, и его ладонь медленно соскользнула, оставив на моей коже след его тепла и засохшей крови. Он повернулся к Рику, и маска невозмутимости снова начала опускаться на его лицо. Но прежде чем он полностью отстранился, он бросил на меня последний взгляд.

— Паста, наверное, подгорела, – сказал он, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. – Жаль. Пахло… хорошо.

И в этом простом бытовом замечании было больше доверия и близости, чем во всех наших предыдущих разговорах. Он видел во мне не просто заложницу обстоятельств. Он видел того, кто может приготовить ему обед. Кто может перевязать рану. Кто может волноваться.

В моём разуме начали закрадываться мысли, что игра изменилась навсегда. Он больше не был моим тюремщиком. Он был… моим раненым зверем. А я была той, кому он, против всех правил и инстинктов, позволил подойти достаточно близко, чтобы помочь.

И самое страшное было в том, что мне отчаянно хотелось оставаться рядом.

Я побежала к пасте, она и правда немного подгорела. Запах гари распространился по всей кухне, а из сковороды шёл дым. Чёрт! Быстро выключив плиту, я взяла сковородку за рукоять и грустно посмотрела на её содержимое. А сливок больше нет… С сокрушительным вздохом, я выбросила всю сожженную карбонару и оперлась руками о столешницу, опустив голову. Мысли бьются о стенки моего черепа, как обезумевшие насекомые. Я смогла ему помочь. Меня не накрыла паничка. Я впервые в жизни смогла побороть свой страх. Но этих страхов так много, что я боюсь, что сломаюсь, прежде чем поборю каждый из них. В одной из комнат справа доносятся голоса парней, они явно обсуждают что-то серьезное, но я уже не хочу ничего слышать. Мне нужно поесть, а то голова идёт кругом.