Книга Под кожей, страница 168 – Ника Коваль

Эмма замерла. Она смотрела не на драгоценность, а будто вглубь себя. В её зелёных глазах плескалось недоумение, лёгкий шок и что-то ещё… что-то очень хрупкое.

— Крис… – её голос был чуть громче шёпота. – Это… это Картье. Это же…

— Это просто камень, – поспешно перебил я, внезапно осознав, как это всё выглядит. Как будто я покупаю её. Как будто пытаюсь компенсировать что-то деньгами. Чёрт. – Мне… он напомнил твои глаза. Когда ты злишься. Или когда на улице дождь. – Я говорил несвязно, чувствуя, как горит шея под воротником. – Просто… я хотел, чтобы у тебя была красивая вещь. Которая твоя. Новая. Ни с чем не связанная.

Я замолчал. Звучало глупо. По-детски.

Эмма не отвечала. Она осторожно, будто боясь спугнуть, прикоснулась подушечкой пальца к холодному изумруду. Потом подняла на меня взгляд. И в её глазах не было ни расчета, ни смущения. Была та самая хрупкость, умноженная на что-то тёплое.

— Никто… никогда не дарил мне ничего подобного, – сказала она так тихо, что я скорее прочитал по губам. Потом губы её дрогнули. Не в улыбку. В какую-то другую сложную гримасу, которую она тут же попыталась скрыть, опустив голову. – Это слишком… Я не могу это принять.

В её голосе прозвучала не гордость, а растерянность. Как у человека, которому вдруг подарили солнце, а он привык жить при свечах и не знает, что с этим делать.

Во мне что-то ёкнуло. Не досада. Что-то острое и щемящее.

Я медленно опустился на колени перед её стулом, чтобы быть с ней на одном уровне. Это было инстинктивно. Не поза просителя, а поза того, кто хочет быть услышанным.

— Эмма, – сказал я, и голос мой, наконец, перестал дрожать. Он стал низким, серьёзным. – Это не взятка. Не оплата. Это… точка отсчёта. Для всего нового. Ты носишь старые шрамы и старую боль. Пусть теперь будет хоть одна новая красивая вещь, которая не напоминает ни о чём плохом. Которая просто… красивая. И твоя.

Я протянул руку и осторожно взял коробочку. Мои пальцы, привыкшие к металлу оружия, дрожали, когда я расстегнул крошечный замочек на цепочке.

— Можно? – спросил я, глядя прямо в её глаза, прося разрешения не на подарок, а на вторжение в её личное пространство, на право сделать этот жест.

Она заколебалась. В её взгляде шла борьба. Страх привязанности, неверие в искренность, старые раны… и то самое крошечное, зарождающееся доверие.

Она едва заметно кивнула.

Я обошёл стул, моё дыхание сплелось с её дыханием. Осторожно, стараясь не задеть её волосы, я застегнул цепочку на её шее. Холодный металл на мгновение коснулся кожи, а изумруд упал точно в ложбинку между ключицами. Он лежал там, как капля зелёного света, как обещание.

Эмма подняла руку, коснулась камня. Потом медленно подняла глаза на меня. И на её губах, наконец, дрогнула та самая улыбка. Не широкая, не ослепительная. Маленькая, неуверенная, чуть печальная. Но настоящая. И для меня она была ярче всех огней Лондона.

— Спасибо, – прошептала она, и в этом слове был целый мир.

Она не отрывала пальцев от подвески, будто проверяя, реальна ли она.

— Не за что, – пробормотал я, снова присаживаясь на колени, чувствуя себя не киллером, а мальчишкой, подарившей первой любви морскую ракушку. И понимая, что эта «ракушка» значит для меня в тысячу раз больше, чем любой контракт.