Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 51 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

И вот настала полночь, все загремели кружками, ложками, баками. Зашумел барак поздравлениями, пожеланиями. Заиграла гитара, и полились воровские песни, то веселые с благим матом, то грустные — о доме и о том, как тяжела судьба арестанта. А я лежу на втором ярусе кровати, достаю из дома пришедшее письмо с открыткой (к Новому году поздравление), и так все пропело стало» обидно за себя, за то, что впереди еще шесть Новых годов и их нужно отсидеть и пережить многое предстоящее и ожидающее меня впереди, а это только начало и начало нехорошее.

Все что-то пили, ели, и запахи наполняли барак, а я лежал, ком в горе стоял, и слезы катились на подушку, а барак гудел, как улей. Каждый жил своей жизнью, ничем не похожей на другую: кто-то выше, кто-то ниже, и у каждого свое и каждому свое.

Было, видимо, от чего взгрустнуть в бараке Владимиру Муханкину. В безрадостной, унылой картине, им нарисованной, чувствуется вполне реальная картина сильных переживаний, настроение тоски, которое трудно сымитировать и которое он, похоже, весьма точно передает по прошествии многих лет. Хотя заметно по материалам той тетради, что мы цитируем сейчас, что очень уж скуп он на детали. Только этот новогодний вечер описан в ней и ничего более. Разве что обращает на себя внимание яркая, пусть и лаконичная характеристика «обиженных», пассивных гомосексуалистов, не случайная в данном контексте.

Не стоит описывать, как мне там поломали жизнь и изувечили дальнейшую судьбу, превратив меня не в человека, а в сосуд нечисти, зла, несчастии и уродства. Зато по внешнему виду я не отличался ни чем от нормальных законопослушных людей. Годы заключения пролетели, и вот настал день освобождения. Мне 26 лет, за время, проведенное за высоким забором и колючей проволокой, всякое было в моей арестантской жизни. Начальство только днем, а ночь в зоне есть ночь, и ночью начинается арестантское движение и жизнь нечисти. Многое прожитое и пережитое вспомнилось в этот день, ничто не утешает, нет хорошего, один маразм. Я стою и не представляю, как буду жить на свободе, никто меня на развод на работу не поведет, ни отбоя, ни подъема, никто тебе в морду бить не будет за какое-то нарушение режима содержания, как буду полностью вольный, и хрен его знает, как с ними, свободными, жить-быть, общаться.

Вдруг раздался щелчок по колонийскому селектору и объявляют: осужденному такому-то прибыть в дежурную комнату для освобождения, моё состояние не описать в письменном виде. Я попрощался кое с кем из зэков и пошёл на вахту, где меня тщательно обыскам, отвели на КПП, там опять проверка, сверка, опрос, где родился, статья, срок и т. д., затем вторая дверь открылась и я вышел на свободу, а в руках — справка об освобождена.

О своих первых впечатлениях на свободе Муханкин повествует в романтическом ключе. В какой-то степей это время кажется ему сквозь призму последующего опыта приятным и многообещающим. В «Мемуарах», написанных в ожидании суда, те далекие времена, когда казалось, сохранялась возможность иного развития событий, выглядят по контрасту светлыми и привлекательными. Но дело, похоже, не только в этом. Муханкин, возможно, действительно мечтал о том, чтобы попытаться вписаться в обыденную жизнь, стать также, как все.