Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 48 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

7 марта день выдался хороша, морозный. Утром, как и во все рабочие дни, я в конторе оформил документы на получение муки для Цимлянского хлебокомбината на Волгодонском элеваторе. Съездили на элеватор, мои грузчики загрузили пару машин, и мы поехали назад в Цимлянск на комбинат. Все ладилось, работа спорилась, погода шептала о перемене к весне, теплу и обновлению жизни, а у меня внутри души тяжко и сердце поднывает, мысли всякие дурные, случай в парке из головы не выходит и не глушится.

Подъезжаем к Цимлянскому подъему, на повороте в город пост ГАИ. Я в головной машине. Впереди вижу волгодонские милицейские «Жигули», стоящие на взводе. Милиционеры выходят из «Жигулей», что-то говорят друг другу и знаками показывают в мою сторону. Гаишник выходит на дорогу и постукивает по сапогу полосатой палочкой. Милиционеры занимают каждый свое место, как в бою, что было видно и непосвященному. Я вижу все это и нервничаю. Шофер замечает мою нервозность. Спрашивает меня, что я так засуетился. Я не отвечаю на вопрос. Тяжело груженная машина поднимается медленно на подъем, а мне кажется, что она летит. И вот гаишник поднимает свой жезл, машина тормозит около милицейских «Жигулей», один из милиционеров вспрыгивает на подножку с моей стороны, открывает дверцу, и я опомниться не успел, как почувствовал лицом придорожную гальку и за спиной заныли в туго зажатых наручниках мои руки. Я хотел что-то сказать и приподнял голову, и в тот же момент поймал лицом чей-то ботинок, и, пока перед глазами шли круги и блестки, я как-то оказался в «Жигулях», и они на полной скорости мчались в сторону Волгодонска. Мне кто-то что-то говорил, а я смотрел и ничего не видел и не слышал, голова гудела и звенела. Перед ГЭС свернули вниз в рощу, к Дону.

Вытащили меня из «Жигулей», повели к вербе и над головой пристегнули наручники к одной из веток. Немного побуцкали меня, ничего не говоря по существу, и еще с расстановочной пару раз. В промежутках милиционеры любовались красотой разлива у ГЭС и природой, как будто все хорошо и все правильно и так и надо, все, значит, сходится. Потом дали мне умыться в ручье, рядом протекающем, и спросили: «Будешь говорить правду?» Я сказал: «Конечно, буду говорить все, что было, и, если нужно, что и не было. Какая, — говорю, — радушная встреча, дорогие мои. С самого детства только об этом и мечтаю, особенно о том, чтобы новые КПЗ и ИВС обжить, а то непорядок какой-то: в старом сидел и в новом грех не посидеть под неусыпным надзором».

Смотрят на меня граждане милиционеры, и душа у них радуется, на лицах появляются улыбки. «Вот, — говорят, — сразу достали взаимопонимания. Теперь вперед, скоро обед, а то как же такой сговорчивый без обеда останется, хоть на законное довольствие тебя, разлюбезный наш соловей, только завтра поставят».

Ну что, уважаемые читатели? Вы еще сомневаетесь в потенциальных литературных дарованиях нашего «мемуариста»? Бросается в глаза особый «литературный» привкус всего эпизода ареста. Муханкин, безусловно, переосмысливает его, стремясь добиться определённого эстетического эффекта, ему удается соединить два, казалось бы, плохо сочетающихся, подхода: психологический и комический. Не будем воспринимать его описание буквально: стремление воздействовать на своего читателя, конечно же, побуждает «мемуариста» отходить в деталях от фактов. И все же одно очевидно. Ожидание ареста, ощущение его неизбежности, психологическое напряжение, с ним связанное, оставили очень глубокий отпечаток в памяти Муханкина. Настолько глубокий, что этот фрагмент он писал с заметным подъемом. Он даже почти не нуждался (в отличие от других, с ним соседствующих) в редактуре, столь тщательно работал наш повествователь над каждым словом. Немало, наверное, размышлял он впоследствии об этом, и, возможно, снова и снова приходил к выводу, что впредь надо быть как можно осторожнее, чтобы никогда больше не повторилась эта страшная процедура задержания.