Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 50 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

И вот я уже делаю первые шаги по территории колонии. Мне 19 лет, а моё освобождение еще далеко, 7 лет — срок невеликий, и, как говорил прославленный партизан Ковпак, «треба отбудь у пользу государства». Положение в колонии, начиная от режима и кончая питанием, было в жестких рамках. До бунта, говорили бывшие здесь уже давно, жилось лучше.

Дни, недели тянулись однотонно и безрадостно. Никаких лишних знакомств и панибратства, главное — быть независимым, не иметь никаких долгов и обязанностей. Я не играл ни с кем ни в какие игры, не спорил и не лез, куда не надо, избегал лишнего общения и был доволен тем, что человек человеку потенциальный враг. Даже мать может быть врагом, порой делая доброе и не подозревая, что это доброе без задней мысли может обернуться для её чада вредом.

Как и обычно, важные признания возникают в тексте словно бы мимоходом, но мы тут же ловим эти сигналы. Эту фразу: «Даже мать может быть врагом…», — трудно все-таки не заметить.

Веру в людей и доверие к людям выбили из меня еще в детстве. В душе постоянно присутствовала боль, в каком бы состоянии я ни был. Редкие письма из дома только расстраивали, отчего на душе становилось еще муторнее и ясное небо становилось пасмурным. Как назло приближался новый, 1980-й год, а я не имел даже заварки к этому празднику. Я наблюдал, как бурлит арестантская жизнь. В этом муравейнике, хмуром и сером, царила предпраздничная суета, все зэки по-своему готовились встретить Новый год. А параллельно ожидался шмон [обыск] по всей зоне, и нужно было, если у тебя было что-нибудь запретное, спрятать так, чтобы при обыске ничего не нашли.

Я был наслышан о жизни в колониях, тюрьмах, на севере, юге, многое узнал от бывших арестантов еще на свободе. Мне представлялось все заманчивым, захватывающим, романтичным. Где-то в глубине моих тогдашних мозгов таилось желание попасть в тюрьму и быть авторитетом среди сверстников и чтобы все прислушивались ко мне и все такое. Бредни, бредни, бредни. И вот я все-таки жил там и наблюдал жизнь заключенных. Не успел оглянуться, а уже 31 декабря и через несколько часов вступит в свои права Новый год, а от старого останутся одни воспоминания с горьким привкусом. Вокруг оживление, движение, беготня, суета, запахи приготовляемой к Новому году, к 12 часам, нехитрой еды. Около розетки, где варят чай, очередь и пахнет конфетами и заваренным чаем. На улице поблизости стоят кучками зэки и чифирят на морозце и курят анашу, в углу наркоты [наркоманы] на факеле вываривают бинт с опием, кто-то кому-то морду бьет около туалета. Около забора у ворот стоят на атасе: им заплачено за всю ночь, и в случае появления начальства они сразу свистят в секцию жилого помещения, и все уже знают, что в отряд идут менты. В каптёрке наряжаются в девок молодые пацаны (из числа «обиженных», в общем пидоры), от настоящей девахи их невозможно отличить, и исполняют они секс-роль профессионально — не каждая женщина так работать может. Барыги бегают по отрядам и продают одеколон, всевозможные наркотические таблетки, водку, самогон, чай и т. д. Все активисты — продажные амуры и твари завершенные, дают им прикурить, чай и т. д., и они уже служат тем, кто их купил за заварку чаю, а администрация колонии оказывается, знает всё, и что место предателям только в топке кочегарки, и ноль эмоций. И те же активисты стоят у туалетов на атасе. И меня по прибытии в колонию заставляли вступать в их секцию внутреннего распорядка.