Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 181 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Муханкин ухватился за это предложение. Он начал издалека, с самых истоков, писал много и интересно. Таких удивительных текстов Яндиев даже не ожидал увидеть. И другие преступники до Муханкина передавали ему свои письменные рассказы о пережитом, которые были во многом полезны для следствия, позволяли уточнить конкретные обстоятельства дела, раскрывали какие-то стороны их психологических портретов. Но это были очень плохо написанные тексты, пригодные только для конкретных целей следственной работы.

Иное дело Муханкин. Чем дальше он писал, тем увлекательнее и профессиональнее становились его тексты. Сперва появились тетради А и Б. Автор явно волновался, передавая их следователю. Когда, познакомившись с ними, Яндиев похвалил Владимира и показал понимание его мировосприятия и знание деталей, тот воспрял духом, и с этого времени сложился определённый ритуал. Почти к каждому приходу следователя Муханкин готовил какой-то фрагмент своего повествования, вручал ему очередную тетрадь и с напряжением ожидал его реакции. Так постепенно были написаны тетради 1–7 «Мемуаров» и три тетради «Дневника».

Но тут следует отвлечься от истории вопроса и более критично рассмотреть иной аспект возникшей ситуации. Мы уже поняли принципы той игровой роли, которая досталась следователю, но не забудем и о том, что и Муханкин постепенно осознал специфику собственной роли. Он почувствовал, что единственное сильное средство, которым он располагает, является его творчество. Ощущая, в какой мере созданное им интересует следователя, он совершенствовал свое мастерство, достигая иной раз виртуозности, которая сделала бы честь любому профессиональному литератору. Читатель данной книги имел уже немало возможностей убедиться в этом.

Оттачивая мастерство и совершенствуясь на ходу структуру своих записок, Муханкин постигал, неожиданно для самого себя, волшебные свойства литературы. Он временами героизировал свою жизнь, а временами, напротив, акцентирование выписывал выпавшие на его долю невзгоды, стараясь эмоционально затронуть, разжалобить своего читателя. Рассказывая о многочисленных женщинах, с которыми якобы познал плотские наслаждения и любовные утехи, отвлекал его тем самым от представленных трагическими случайностями убийств. Культивируя тему алкоголя и наркотиков (хотя из показаний свидетелей, например, Елены Левченко и его родного отца, известно, что он практически ничего не пил), он, не формулируя этого очень четко, исподволь выдвигал на передний план тезис о бессознательных импульсах, толкавших его на преступные действия в ситуациях, когда разум спит.

Это творчество, возникшее в экстремальной (или, если воспользоваться термином философа-экзистенциалиста Жана-Поля Сартра, «пограничной») ситуации, под уже занесенным дамокловым мечом правосудия, может убедить даже самых закоренелых скептиков, насколько колоссальны внутренние ресурсы личности, а также в том, что именно экстремальная ситуация позволяет особенно точно проверить скрытый творческий потенциал любого — даже патологического — индивида.

Мог ли Муханкин реально добиться чего-нибудь, ведя эту сложную писательскую игру? Конечно же, нет. Каково бы ни было сочувствие к его трудному детству или психологическим травмам, испытанным им, они, разумеется, не могли оправдать его преступления. В конце концов, миллионы детей во всем мире воспитываются в условиях крайней нищеты, или соприкасаются с городским дном, или испытывают потрясения от общения со своими истеричными и деспотичными матерями, но не становятся при этом ни преступниками вообще, ни серийными убийцами в частности. Каков бы ни был интерес, обусловленный его захватывающими текстами, он никогда не помешал бы следователю профессионально провести и завершить дело.