Книга Хроники пепельной весны. Магма ведьм, страница 96 – Анна Старобинец

Имею доложить, что, закончив допрос, игумен Кай распорядился растопить глыбу льда и наполнить для ведьмы Анны чан. Когда это было исполнено, он приказал мне покинуть пыточную, сам же остался с ведьмой. Опасаясь за здоровье и жизнь игумена, который, по моему скромному разумению, подвергал себя опасности, оставаясь наедине с бездушной злокозненной тварью, я укрылся за дверью и через щель подглядывал и подслушивал.

И предстало моему взору и слуху зрелище недостойное и греховное, ибо игумен собственноручно купал и омывал ведьму в чане и при этом лил слезы, она же гладила его по голове и пела ему ту же самую колдовскую колыбельную, что до этого на допросе.

После песни игумен обратился к ведьме с такими словами: «Я не вправе обвинять тебя в бездушии, Анна. После гибели моего мура я сам как будто утратил душу». А она ему на это ответила: «Не грусти, любимый пастырь, скоро твой мур воскреснет, как моя мама».

А потом их губы соединились в нечестивом, богомерзком и срамном поцелуе. Отвращенный и напуганный этим зрелищем, я ушел, и что было дальше, не видел.

Записал церковный писарь Арсений, сын Яны, в 107й день зимы 1669 года от Рождества Великого Джи.

Кай сменил сутану на обычную грубую власяницу, натянул высокие сапоги, потом обрил свои рыжие волосы, а на щеки и лоб нанес пудру из пепла яичной скорлупы, чтобы скрыть веснушки. Получилось даже лучше, чем он ожидал: из зеркала на него мрачно таращился изможденный незнакомец с нездоровым, землистым лицом.

Игумен специально выбрал день, когда иконописец Густав стоял за прилавком на Черном рынке. Кроме иконописца, никто из Сокрытых не видел Кая, а значит, не сможет его узнать. Если Густав описал своему народу игумена, наверняка он в первую очередь упомянул необычный цвет волос и пигментацию кожи. Так что эта нехитрая маскировка, придававшая Каю сходство с обычным безродным, должна была сработать.

Кай откопал из-под снега припрятанный труп Пушистика – через кутикулу на заиндевевшем животе личинки тянулся глубокий разрез, – сунул тельце в мешок и закрепил на спине мура рядом с сумкой, в которой лежало снаряжение: плотные вязаные перчатки, сменный плащ, садовые секаторы, фляжка с муровой кислотой, пара ножей, спички, факелы. Мур дернул усиком по направлению к мешку и, почуяв на себе мертвую ношу, занервничал и принялся исступленно отряхиваться в попытках избавиться от мешка.

— Стой смирно, – приказал Кай и ударил мура кнутом.

Это был уже третий мур, взятый Каем из чистохолмского стада. Первый пал у дома старухи Ольги. Второй так боялся игумена, что постоянно выделявшаяся защитная кислота разъела ему живот. Этот, третий, был туповат и понимал только ор и кнут, но в целом Кая устраивал.

Они пересекли оливиновый луг. Кай привязал мура у базальтового столба, взял сумку со снаряжением, натянул перчатки, вынул из мешка подтаявшую тушку Пушистика и направился к замаскированному мхом люку меж двумя валунами.

Освещая себе факелом путь, он спустился по обледенелым ступеням и пошагал по подземному коридору к грибному гроту.

При его появлении жирно мерцавшие, мясистые «рыжики» сжали шляпки в подобия кулаков. Среди этих пришедших в боевую готовность плодовых тел обезглавленные Обсидианом ножки грибов смотрелись как беспомощные, затянутые соединительной тканью культи ветеранов прошлых сражений. Грибница тоже уже зажила: из островка с почерневшими и усохшими «рыжиками», образовавшегося в том месте, где коготь Обсидиана пропорол пронизанный грибными нитями дерн, уже торчали низкорослые, коренастенькие грибочки – новая поросль.