Книга От революционного восторга к…, страница 40 – Роман Путилов

В это время вновь стукнула дверь, милиционер с автоматом появился на пороге:

— Все исполнил, товарищ начальник.

— Молодец, садись сюда, этих охраняй. Имей в виду, жена этого деятеля — баба боевая, может и ухватом огреть, был бы не женат — увел бы красавицу (тетка, в повязанном «по-бабьи» платке, зарделась, а Коля скрипнул зубами).

Подав Трефу команду охранять Николая, я вышел во двор.

Два крепких мужика с побитыми лицами, тоскливо стояли, прислонившись к глухой стене сарая, мои милиционеры укрылись за углами избы и хозяйственных построек, держа под прицелом ворота подворья, из-за забора густо торчали головы множества мужиков, что-то орущих и требующих.

— Граждане, вы чего собрались? — я шагнул на крыльцо, зорко следя, чтобы поверх забора не появился ствол винтовки или обреза, направленный в мою сторону.

— … — если убрать мат, полившийся густым потоком из десятка раззявленных глоток, мне предлагалось убираться поздорову, навсегда забыв дорогу в деревню, где обитают мирные и свободные пейзане, знающие свои права.

— Я бы граждане убрался, тем более, что мы с братьями Горемыкиными почти все вопросы по учиненному ими разбою решили. Но мне Николай сказал, что в деревне много дезертиров и оружия, запрещенного в гражданском обороте, так что я пока вынужден задержаться, пока не задержу всех дезертиров и не изыму оружие.

Под дружное и жизнерадостное ржание с той стороны забора, над кромкой, плотно сбитых горбылей появилась заросшая черным волосом голова мужика лет сорока, в сбитой на затылок, облезшей солдатской папахе:

— Ну и что ты нам сделаешь, офицерик? Вас тут четверо, а нас двадцать три человека, и все при ружьях. Мы с Горемыкиными потом разберемся, по-нашему, а вот с тебя-то сейчас спрос будет. Я такого как ты, бравого, ротного своего, из «винтаря» в затылок угостил и убег…

— Ты хоть назовись, как звать тебя? — я спустился с крыльца и пошел ближе к забору, заложив руки за спину и пристально глядя в наглые глаза дезертира.

— Ты на меня гляделками не зыркай, я тебя не спужаюсь. Самоха я, Григорий, и ты, офицерик, молись…

Убийца своего командира не успел сказать, о чем я должен молится — его лицо взорвалось кровавыми брызгами — с пяти метров попасть в голову, торчащую над забором, особого труда не составило. Пока за забором бородатые морды хлопали глазами, не понимая, что случилось, я рыбкой нырнул в открытую дверь какой-то сарайки. Несколько человек попытались достать меня из своего оружия, но стрелять поверх высокого забора было неудобно, тем более, что, укрывшиеся во дворе милиционеры ударили по забору короткими очередями, так, что щепки полетели в разные стороны — глухой забор не мог служить защитой от злых пуль.

А через несколько секунд, заглушая крики испуганных и раненных людей, с окраины деревни заговорил пулемет — это мой грузовик выдвинулся на позицию, имея прекрасную видимость вдоль прямой деревенской улицы.

— Отбросить оружие в сторону и лежать, не шевелится, или всех убьём, одни останемся. — заорал я, прижавшись спиной к, толстым, темно-серым от времени, бревна сараишки, в которой я укрылся: — Хоть один выстрел в нашу сторону, вы все умрете!

— Не стреляйте, господин офицер, мы лежим, не шевелимся! — голос, донесшийся из-за, побитых пулями, горбылей, был готов сорваться в истерику.