Книга От революционного восторга к…, страница 37 – Роман Путилов

Постоянно поднимая эту тему, я надеялся разбить монолит солдат — «пацифистов» полков столичного гарнизона, что по факту, в настоящее время были неодолимой силой, готовой, в своих шкурных интересах, растоптать любую государственную власть, но этого явно было мало. Я чувствовал, что без участия армейских чинов удержать государственную власть без падения в крайне правое или левое положение, было нереальным. И нужны мне были не молодые «бонопарты», типа прапорщика Крыленко, а кто-то, обладающий реальной властью и связями на уровне командиров частей и соединений.

К сожалению, из всего сонма генералов и полковников, что заполняли многочисленные штаб Российской армии, мне был известен только один, причастный к предстоящему большевистскому перевороту — Бонч-Бруевич Михаил Дмитриевич. И теперь я был на распутье. С одной стороны, необходимо было ехать в Псков, где брат одного из большевистских лидеров, изгнанный императорским окружением со всех значимых постов, нес службу на должности начальника гарнизона города, а с другой стороны, я чувствовал, что события в столице в ближайшие дни понесутся вскачь и мое пребывание в городе было необходимым. Отбросив колебания и принять решение помог сигнал от Вселенной, а кто мы супротив Вселенной, ведь правда? В дверь кабинета робко постучали, а после моего, дозволяющего, рыка, робко заглянула одетая по-зимнему, женщина, в которой я, с трудом, узнал Акулину Митрофановну, кухарку, которую я, несколько дней назад, в сопровождении ее избранника — старшего патрульного Клюквина Ивана Никифоровича, отпустил куда-то в район Пскова, решать наследственные дела, оставшиеся после смерти родителей.- Акулина Митрофановна, проходите… — я встал из-за стола: — Проходите, присаживайтесь. Как съездили?После того, как женщина, присев на стул, размотала теплый платок, что как бурнус, окутывал ее голову и лицо, я понял, что съездила в родную деревню моя кухарка не очень хорошо — половину лица женщины покрывал свежий синяк, синяк поменьше, под вторым глазам, делал ее похожей на енота, а нос сильно распух, как бы ни был бы сломан. — Где Иван Никифорович? Что случилось? — я, не дождавшись ответа, выглянул в коридор и попросил пригласить кого-либо из врачей госпиталя, занимавшего соседнее ко дворцу здание. До прихода доктора, женщина успела поведать мне вполне банальную историю — когда пара моих сотрудников приехала в деревню под Ямбургом, где у Акулины внезапно открылось наследство, оказалось, что от крепкого крестьянского хозяйства родителей кухарки остались только голые стены пятистенка, на который, впрочем, уже нашелся покупатель. Двоюродные братья Акулины, благо их в деревне было трое, и они, имея определенный вес в пейзанской общине, уже по справедливости поделили все движимое и недвижимое имущество покойных дяди и тети, посчитав, что «городская» итак, как сыр в масле катается.Но, нежданную родственницу встретили, как полагается, выставили самогон с закуской, помянуть усопших, а после третьего стакана, молча набросились на Ивана и Акулину, избили, с применением лежащих тут же, в горнице поленьев, после чего, связав, выкинули в сарай, а сами сели допивать самогон и решать, как избавится бесследно от непрошенной наследницы и ее сожителя. Акулина пришла в себя, обнаружила, что у Ивана пробита голова и он не приходит в сознание, поняла, что оставаться здесь не стоит, через слуховое окно сарая, выбралась на улицу, и убежала, посчитав.