Книга От революционного восторга к…, страница 41 – Роман Путилов

Я осторожно выглянул из сарая. Братья Горемыкины, сжавшись в позе эмбрионов, скукожились у своей стенки, из-за хозяйственных построек осторожно выглядывали мои милиционеры.

— Босых! — окликнул я сотрудника, оставшегося в доме: — У вас там все в порядке?

— Да! Все целы! –незамедлительно крикнули в ответ.

— Ну значит продолжай сторожить. — я выскользнул из своего убежища, сунул «браунинг» в кобуру и, сдвинув автомат из-за спины, шагнул к калитке, стволом оружия осторожно приоткрывая ее.

Все многоопытное воинство деревни Нахаловка распласталось на деревенской улице, старательно прижимаясь к мать-сырой земле, при этом, понеся минимальные потери. У забора, откинувшись на спину, слабо дрыгая ногами, обутыми в хромовые сапоги, отходил на встречу с Создателем, дезертир душегуб Григорий Самоха, а, в не глубокой канаве, отрытой для стока воды с дороги, баюкал окровавленное плечо, молодой парень, что характерно, в солдатской шинели.

Дальше все происходило деловито и буднично.

Пока, сломленные морально, братья Горемыкины, собирали деньги в счет возмещения похищенного наследства Акулины Митрофановны, и осторожно несли со двора одного из них моего бойца, я организовал сбор оружия и тотальную проверку документов. Набежавшие на шум и крики, бабы были остановлены на дистанции двадцать шагов очередью в воздух, после чего я потребовал принести сюда документы тех из задержанных мужиков. Что имели освобождение от солдатской службы, подписанный воинским начальником.

Справки, выписанные кривым почерком какого-то местного фельдшера, о наличии у имярек, опасного заболевания, я с негодованием отверг, под возмущенные причитания родственников «болящих», из которых я понял, что за свои писульки фельдшер драл немилосердно, деньгами и продуктами, а за одно «Заключение» стребовал патефон с десятком пластинок.

Нормальное освобождение от воинской службы мне принесли на пятерых человек, но просто так я их не отпусти. За попытку бунта эти закоренелые преступники подлежали освобождению только за выкуп — одна единица оружия, или сотня патрон за голову заложника.

Путем сложных переговоров и бартеров, община уплатила оброк — две берданки, револьвер и две сотни патрон.

Отпустил я и единственного раненого — от него в армии только обуза, пусть лечит его предприимчивый местный фельдшер. Остальные лица, с неясным отношением к воинской службе, были загружены в грузовик и, под конвоем пары автоматчиков, с моим сопроводительным письмом, были направлены в ближайший город, в местное воинское присутствие, для решения вопроса, по существу.

Выкрикнув на прощание добрые пожелания в адрес братьев Горемыкиных самым мягким из которых было обязательство пустить «красного петуха», будущие доблестные воины, плотно усаженные на половине кузова, умчались в сторону городка Ямбург, а я приступил к разбору действий братьев Акулины. Я бы, конечно, удовлетворился денежной компенсацией, но пришедший в себя, избитый Иван Никифорович, поведал нам, что после того как его, без сознания, крепко связанного, бросили в сарае, ни одна сволочь его не посетила.

Криком крича от боли в конечностях, чудом не почерневших от отсутствия поступления крови, выпив несколько черпаков колодезной воды, милиционер рассказал, он все время так и провалялся на полу в сарае, не имея ни пищи, не капли воды, мочась под себя.