Книга Вернуть истинную, страница 11 – Сандра Лав

Ник закряхтел, нарушив тишину. Я тут же наклонилась над ним, моё сердце сжалось от беспокойства.

— Тихо, сынок, — прошептала я, стараясь успокоить его дрожащим голосом. Легонько погладила его по тёплой, маленькой ручке. По ночам он плохо спит, часто просыпается, кряхтит и плачет, и каждый раз это разрывает моё сердце на части. Я чувствую себя такой беспомощной в эти секунды.

Его глаза, большие и глубокие, внимательно следили за мной в полумраке комнаты. Заметила на его щечках крошечные ямочки, которые появлялись, когда он пытался улыбнуться или просто шевелился.

Глинда говорила, что он ещё маленький, для трехмесячного ребенка, а то и понятно. Мой малыш родился слабым, таким хрупким.

Захарий помогал. Они с Глиндой выходили меня, когда я заболела.

Поцеловав Ника в лобик, ощутив его тёплую, мягкую кожу, я осторожно, едва дыша, положила его на нашу скромную кровать.

Он уютно свернулся клубочком, тихонько засопев во сне. Сама же стала готовиться ко сну, стараясь отогнать дурные мысли. Взгляд невольно зацепился за мешок с монетами, лежавший на небольшой тумбочке.

Я вздохнула, тяжёлый вздох, полный смешанных чувств, и взяла его в руки. Снова отправил. Хьюго. Покачала головой, взвесив мешочек в ладони. Золото приятно оттягивало руку, и я чувствовала его холодную тяжесть сквозь ткань.

Подойдя к старому деревянному комоду, я осторожно открыла его, затем выдвинула тайный ящик, скрытый под двойным дном.

Внутри уже лежали такие же мешочки. Это были его деньги, которые он продолжал присылать, несмотря ни на что.

Для себя не брала ничего, кроме самой необходимой мелочи, только на нужды сына, на еду, на одежду, и все остальное , если понадобятся. Ну и для Глинды, конечно, за её помощь.

А для себя, для себя не смела. Я не имела на это права.

Убрав мешочек с монетами обратно в тайный ящик, я медленно закрыла его. Расплела длинную косу, позволяя волосам водопадом упасть на плечи, и провела по ним пальцами. Каждый жест был наполнен задумчивостью, взгляд устремлённый перед собой.

Рукав сам собой стянулся, обнажая предплечье. След от метки, нашей общей, той, что связывала нас, всё ещё остался. Едва заметные, почти стёртые, буквально пару росточков, еле виднелись на коже, но они были.

Они были напоминанием, постоянным, болезненным свидетельством того, что когда-то существовало.

Я зажмурилась, пытаясь отгнать воспоминания о нём, о его прикосновениях, о его голосе, о его взгляде. Нельзя. Запрещено. Я повторяла это как заклинание, чтобы удержать себя на грани.

Но в душе так хотелось узнать, как он там, как поживает, думает ли обо мне. Вряд ли. Если бы думал, не допустил бы этого. Не позволил бы нашей связи разорваться. Эта мысль пронзала насквозь.

Взглянула на сына, который мирно спал в и у самой сердце сжалось. Так сильно. Ведь Хьюго не видит его, не знает. От этого и больнее. Эта боль была самой острой, самой невыносимой.

Боль матери, которая лишила своего ребёнка права на отца, на часть себя.

Я обняла себя за плечи, словно пытаясь удержать ускользающее тепло, но холод внутри не отступал. Как бы ни пыталась себя обмануть, убедить, что всё забыто, что всё позади, но ничего не выходило.

Я люблю его. Эта мысль была как жгучий уголёк, который я пыталась спрятать глубоко внутри, но он всё равно обжигал, проникая в каждую клеточку. Я не должна его любить.