Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 37 – Виктория Богачева

— Вы же лжете. Вы прекрасно помните, что сказали мне. С издевкой предложили подготовить и разослать письма, — я попыталась поймать его взгляд.

Я говорила тихо, чтобы не позволить ему услышать, как дрожал мой голос. Обида клокотала в горле, и с трудом я сглатывала ее раз за разом, чувствуя, как по рукам и плечам прокатывается волна горячей ненависти.

— А вы попробуйте докажите, — бросил он с мерзкой ухмылкой. — Слово профессора и председателя совета при Университете против вашего, — он скривился, — истеричной дамочки с провалами в памяти.

В ушах у меня зазвенело, и я прижала к животу руки, подавляя тошноту.

— На вашем месте я был бы благодарен за то, что получилось отделаться удержанием зарплаты и выговором, Ольга Павловна, — бархатным голосом сказал он напоследок, улыбнулся мне и медленно удалился по коридору.

Я осталась на месте, и мне казалось, на меня только что вылили ушат помоев. Я злилась так сильно, что кожа на ладонях и запястьях пошла красными пятнами. В ушах продолжался какой-то гул, я словно утратила способность связно мыслить, и потребовалось несколько минут, прежде чем я пришла в себя.

Лебедев к тому моменту скрылся за поворотом, и в коридоре я была совсем одна.

На деревянных ногах я вернулась в аудиторию и кое-как закончила лекцию. Руки тряслись, я не могла толком удержать мел, а о том, чтобы чертить на доске, и речи не шло.

Казалось бы, за прошедшее время я могла привыкнуть к таким, как Лебедев.

И я привыкла.

Но Сергей Федорович сегодня умудрился задеть меня так, как ни у кого уже давно не получалось. Вывел из равновесия, выбил почву из-под ног...

После окончания лекции на по-прежнему негнущихся ногах я дошла до огромного холла перед главным входом. В него попадали студенты, переступив порог. В него вели коридоры. Из него на второй этаж уходили лестницы.

И в нем же на видное место вешали провинившихся. Чаще всего на доске оказывались инициалы студентов. Крайне редко — преподавателей.

И сегодня там было мое имя.

Крупным, размашистым почерком на грифельной доске было выведено, что Ольге Павловне Воронцовой объявлен выговор за грубейшее нарушение Устава, повлекшее разрушительные последствия для репутации Университета.

Перед доской уже столпились студенты. Они читали, переговаривались, шутили, смеялись.

Я стояла чуть в стороне и также не отводила взгляда. Я узнала почерк. Лебедев написал это не сам. Нет. К этому приложил руку Александр Петрович Вяземский.

— Что, Ольга Павловна? И интрижка с моим отцом не помогла избежать позора? — раздался прямо над ухом вкрадчивый, насмешливый шепот.

Я подняла взгляд: в шаге от меня стоял Оболенский-младший, сын полковника.

Стоял и торжествующе скалился.

Рука дернулась отвесить зарвавшемуся щенку пощечину, но я сдержалась. Довольно для одного дня того, что мои эмоции увидел Лебедев.

— Выбирайте выражения, Алексей Львович, — вскинув бровь, холодно произнесла я. — Чтобы потом отцу не приходилось за вас краснеть и приносить извинения.

Юноша вздрогнул и отшатнулся, словно я и впрямь его ударила. Он прищурил глаза, его ноздри раздувались от гнева, который он не мог контролировать и сдерживать.

— Вы... — прошипел, — вы...

— Ольга Павловна, у вас все хорошо?

От оскорбления, что готовилось сорваться с уст Оболенского-младшего, его спас вовремя подоспевший доцент Белкин. Перед профессором-мужчиной мальчишка уже был не столь дерзок и не посмел открыто грубить.