Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 26 – Виктория Богачева

Я осталась стоять с газетой в руках, и на душе вдруг стало чуть легче. Притихшая Настасья закрыла за Мишей дверь, а развернула уже изрядно смятые страницы, чтобы вновь взглянуть на шарж.

Газета называлась «Петербургский Вестник» — популярное, широко распространяемое издание с репутацией «сдержанно-консервативного». Ее выписывали в домах уважаемых людей, в министерских приемных, офицерских клубах, читали в читальнях, в купеческих лавках и даже в провинциальных гимназиях, куда экземпляры доходили с задержкой.

Она выходила три раза в неделю, на серовато-желтой бумаге, крупного формата, сложенная вдвое, с характерным запахом типографской краски. На первой полосе — официальные новости, приказы, назначения. На второй — статьи обозревателей, политические колонки. И только к третьей и четвертой полосе читатель добирался до «общественного раздела» — где обитали светская хроника, фельетоны, рецензии… и карикатуры.

Появление шаржа на меня в «Петербургском Вестнике» было публичным унижением. Это не анонимка, которую можно сжечь. Это яркое, злое послание, которое, к тому же, попадет во множество домов в городе.

Умельцы сработали довольно быстро, не прошло и двух дней. А ведь выпуск нужно было подготовить отрисовать, согласовать, отправить в печать... Долгий процесс, но, наверное, нашлись те, кто придал ему ускорения...

Я бросила взгляд на часы: давно пришло время собираться в университет.

И столкнуться с последствиями этого идиотского шаржа.

Газету хотелось сжечь, а руки отмыть с мылом. Я сделала второе, а вот от первого воздержалась. Наоборот, аккуратно сложила ее вдвое и разместила в шкаф за стекло. Пусть лежит как напоминание.

Чтобы через тридцать лет я показывала ее ученицам и смеялась, вспоминая начало своего нелегкого пути.

Пока я одевалась перед большим зеркалом в массивной деревянной раме, что стояло в моей спальне, за окном медленно серел Петербург, и холодный весенний свет пробивался сквозь тонкие шторы. Я надела привычный лиф, который заменял мне жесткий корсет, белую сорочку с длинными рукавами из плотного батиста с тонкой, почти незаметной вышивкой по вороту и темно-серое шерстяное платье с застежкой на груди — строгое, с высоким воротом и манжетами на пуговицах.

Под причитания Настасьи, которая провожала меня в коридоре, надела черное пальто длиной почти до щиколоток, накинула сверху шаль с бахромой и спрятала ладони в перчатки. На голову — шляпку строгой формы, в руки — саквояж, в котором лежали письма для потенциальных слушательниц моего курса и треклятая газета.

Широкая лестница в парадной была полита водой — кто-то из дворников уже прошелся с ведром. По ступеням прокатился тонкий гул моих каблуков, и на каждом пролете слышалось эхо шагов.

Сосредоточившись на мелочах, я гнала от себя тревожные мысли и старалась не думать о том, как переступлю порог Университета. Газету прочитают все — в этом я не сомневалась и потому готовилась к взглядам исподтишка, насмешкам, ухмылкам и ехидству.

На первом этаже у входной двери, завидев меня, поднялся с табурета и слегка поклонился наш швейцар.

— Госпожа Воронцова, доброго здоровьечка, — пожелал он привычно.

— Здравствуй, Степан, — отозвалась я и вышла во двор.

У арки, ведущей на улицу, стоял экипаж со знакомым кучером. Я подошла, кивнула, и он ловко спрыгнул с козел.