Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 25 – Виктория Богачева

— Что здесь такое? — громко спросила я.

И Настасья, и мальчик замерли, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Под мышкой у Миши я как раз заметила свернутую рулоном газету. Кухарка, не стесняясь моего появления, ловко выдернула ее у него из-под руки.

— Ах ты, щенок бессовестный! — зашипела она. — Газету, значит, утаить надумал? Деньги себе в карман, небось, хотел засунуть?

— Неправда! — воскликнул Миша, сжав кулаки. — Я просто…

Он шагнул было ко мне, но остановился. Лицо у него горело, глаза — полны тревоги и стыда.

— Там написано... плохо, — пробормотал он, глядя в пол. — Я увидел и... подумал, может, лучше не надо. Я не хотел, чтоб вам было обидно, Ольга Павловна.

Настасья фыркнула и подбоченилась:

— Ой-ой, какой благородный! Газету прячет, значит, чтоб барышне нервы не портить. А сам, поди, с дружками в подворотне хихикал, как рисуночек разглядывал! Да я тебя...

— Хватит, Настасья, — спокойно сказала я, забирая у нее газету. — Он сделал, как посчитал нужным. И я ему за это благодарна.

Кухарка недовольно цыкнула, но замолчала. Миша прикусил губу, упрямо глядя на меня снизу вверх.

Я больше ничего не сказала. Только развернула газету — и увидела.

Шарж. Грубый, язвительный, растянутый по центру страницы. На рисунке — профессорская кафедра, стилизованная под трон, украшенный гербами с книгами и чернильницами. На троне восседает карикатурно изображенная женщина в профессорской мантии, с чрезмерно увеличенными очками на носу и гипертрофированным пером в руке. Лицо женщины очень хорошо узнаваемо, потому что это мое лицо.

Ее поза — горделивая, даже напыщенная, но при этом платье сбилось на коленях, и видно, что на ногах у нее огромные мужские сапоги, очевидно чужого размера.

Под шаржем надпись:

«Век прогресса, или Опыты над женским умом под руководством дамы в шляпе. Трепещи, Университет, Воронцова идет!».

Бумага хрустнула под моими пальцами.

— Прелестно, — произнесла я ровным голосом.

Настасья тяжело выдохнула.

— Подлоты какие... Господи, да чтоб им руки отсохли. Я ж сразу сказала, этим в очках доверять нельзя — ни слова правды, все язвой пишут.

— Я не хотел... — пробормотал Миша. — Я думал, может, вы и не увидите...

Я посмотрела на него. Он стоял с виноватым лицом, словно сам был автором дурацкого шаржа

— Спасибо, Миша. Ты большой молодец. Ничего страшного. Это хорошо, что я увидела газету. А теперь ступай, у тебя дел много.

Он не двинулся с места. Постоял, поерзал, будто хотел что-то сказать, но не решался. Я уже повернулась, чтобы уйти в кабинет, как вдруг услышала:

— А почему они... так с вами? — спросил он тихо, но очень серьезно. — За что они вас нарисовали?

Я остановилась.

Он стоял, съежившись, в заношенной рубашке, но с этим взрослым выражением на лице, которое я часто видела у дворовых детей.

— Вы же... добрая. И учите. Я сам научился читать, потому что вы помогли...

Я с минуту молчала. Только сжала пальцами газету еще сильнее.

— Потому что, Миша, некоторым взрослым страшно, когда кто-то идет не туда, куда им удобно. Они боятся.

Он нахмурился. Миша обдумывал это несколько секунд, потом кивнул.

— Тогда пусть боятся, — буркнул он. — Все равно неправы.

Я не успела ничего ответить — он вдруг круто развернулся на пятке и выскочил за дверь, как будто, сказав это, он выполнил какую-то важную для себя миссию.