Книга Учебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 86 – Ри Даль

— Анна… Сергеевна… — тихо-тихо, едва слышно выдохнула малышка первые слова, как только смогла говорить.

Не знаю, как мне удалось сдержать слёзы. Это было практически невозможно. Я готова была разрыдаться в голос. И в слезах моих сгустилась не только горькая обида, но и какое-то облегчение, даже отчасти радость… Слышать своё имя из этих невинных детских уст означало так многое: что моя маленькая девочка жива, что она в сознании, что узнаёт меня и нуждается во мне, а всё плохое уже позади…

— Я здесь, милая, — шептала я, обнимая её. — Всё хорошо, я рядом…

— Пустите меня! — раздался визг Ольги Михайловны. — Пустите меня к дочери!..

Она рвалась к нам, на сцену, где всё ещё лежала Мари, но Алексей Дмитриевич удерживал графиню. В какой-то момент она всё же прорвалась и очутилась рядом.

— Её надо немедля связать! — заявила первым делом Скавронская. — Я слышала от французских докторов, что надо связать! Это для её же блага!..

«Тебя бы связать…» — чуть не выпалила я, но заставила себя молчать. А на «гуманное» предложение графини, к счастью, никто не отреагировал.

— Мари? — наконец позвала Ольга Михайловна.

Мне страшно и противно было смотреть на неё — графиня едва держалась на ногах, а весь её вид свидетельствовал о том, что ей давно не место на светском мероприятии.

— Мари! — позвала она уже настойчивее.

Мари вздрогнула, но затем ещё глубже зарылась в мои объятья лицом, так и не взглянув на мать. Девочка плакала и не хотела, чтобы кто-то видел её слёзы.

— Мари?.. — растерялась графиня.

— Идём, Ольга, — строго сказал Алексей Дмитриевич, и это уже был приказ, а не просьба.

— Но моя дочь…

— Идём.

К нам подбежала Марфа Васильевна, и я не увидела, куда отправились супруги Скавронские, да и за гостями уже не наблюдала. Всё моё внимание было обращено к несчастному ангелу, которому досталось так много боли в такой нарядный и волшебный вечер. Он должен был принести ей чудо оваций, признания и любви, а принёс лишь жестокий удар. Никому такого не пожелаешь.

Вместе с ключницей мы отнесли Мари в её спальню. Раздели, умыли, расчесали волосы. Мари ещё долго не могла успокоиться, поминутно принималась плакать. Я снова и снова успокаивала её. И когда мы остались одни, я села рядом с ней на постели и стала рассказывать сказки, чтобы немного отвлечь. Мари слушала рассеяно. Вскоре она прервала меня вопросом:

— Я плохо сыграла, да?

— Нет, милая, что ты, — стала я горячо заверять. — Ты сыграла великолепно.

— Маме не понравилось…

Что на это было ответить? Как объяснить ребёнку, что её матери давно не нравится ничего, кроме пузырящейся жидкости в бокале, которая, похоже, теперь булькала у Ольги Михайловны вместо мозгов.

Никогда не могла я этого понять. И в отношении мужчин, и особенно — в отношении женщин. А сейчас не понимала вдвойне. Неужели какая-то гадость может настолько затмить человеческий разум, что даже родная мать забудет собственное дитя? Немыслимо…

— Твоя мама, — начала я осторожно, — просто была не в настроении. Она… расстроилась, что её выступление не удалось. Потому всё ей стало видеться в дурном свете…

Это всё, что я сумела придумать, что дополнительно не ранить бедную девочку. Я не хотела ещё больше очернять образ её родительницы, Мари и сама всё прекрасно видела, слышала, чувствовала. Пусть не умом, но сердцем, ощущала, какие тучи висят над головой Ольги Михайловны. Но и оправдывать нерадивую мать я не собралась. Вот только прямо сказать даже взрослому подчас непросто.