Книга Учебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 87 – Ри Даль

— Мама меня не любит… — проронила Мари.

— Что?.. — перепугалась я. — Любит, конечно, любит… — ну, вот, я уже оправдывала эту гадкую женщину, но делала я это лишь ради Мари — чтобы ей не было настолько больно. Однако ей всё равно было больно нестерпимо.

— Не любит… Не любит… — повторяла малышка, плача.

Я снова попыталась её скорее успокоить. Но этот приступ слёз продлился ещё дольше, потому что исходил из самой глубины её души, из самой кровоточащей раны на сердце.

Алексей Дмитриевич появился, когда Мари уже сморил сон. После рыданий она уснула мгновенно, вымотанная и обессиленная. Граф осторожно постучался, затем приоткрыл дверь. Я жестом показала ему, что лучше не входить. Он кивнул и исчез. А я аккуратно понялась с постели, поправила одеяло, чтобы девочке было теплее и уютнее, после чего гуськом пробралась к выходу.

Как и думала, Алексей Дмитриевич не ушёл, а дожидался меня.

— Как она? — спросил он.

— Уже лучше, — ответила я сдержанно и добавила: — Полагаю, аукцион так и не состоялся?

Граф тяжело вздохнул:

— Боюсь, всё вышло из-под контроля ещё задолго до начала концерта. И в том моя вина, Анна Сергеевна.

— Прошу вас, не говорите глупостей, — осекла я его. — Мы оба знаем, на ком лежит ответственность за весь этот ужас. И ни вы, ни я, ни Мари не должны виниться за случившееся.

Я больше не могла расшаркиваться в реверансах и сказала ровно то, что думала. За такую реплику другой граф на месте Скавронского наверняка бы оскорбился. Но Алексей Дмитриевич относился к особенным людям. Он взглянул на меня скорее с благодарностью.

— Я не знаю, как всё исправить, Анна, — прошептал граф. Он мягко притронулся к моей ладони своими пальцами. Я бы и хотела убрать руку, но не смогла. — Я должен тысячу раз молить вас о прощении. И вас, и Мари. Вы обе не заслужили подобного. Я лишь могу пообещать, что найду выход.

Я промолчала. Скавронский немного сжал пальцы, и одновременно в моей душе всколыхнулась боль, гнев, разочарование и… нежность. Всё разом и едино, словно неотделимое друг от друга сейчас.

— Алексей Дмитриевич, — всё-таки нашла я в себе силы заговорить, — прошу вас только об одном…

— Что угодно, Анна Сергеевна, — пообещал граф.

— Защитите Мари, — я посмотрела ему в глаза. — Любой ценой.

— Клянусь вам, — ответил Скавронский.

Мне так захотелось обнять его, прижаться к его груди, почувствовать его тело, уверенность, силу. Но сейчас мы были не в том положении, не в тех обстоятельствах. Как бы ни противилась душа, пришлось всё же разнять наши руки и пожелать друг другу спокойной ночи.

После того скандального вечера минуло несколько дней. Графиня почти не показывалась из своей спальни, ссылаясь на недомогание. Она даже к ужину не выходила. И хотя я не видела её перед глазами, не могла перестать думать о том, что эта женщина находится в одном со мной доме, под одной крышей, в пределах досягаемости. Она словно превратилась в привидение, о котором все знают, на которого случайно могут наткнуться в любой момент, особенно — когда меньше всего ждёшь, но все стараются о том помалкивать и не обсуждать друг с другом.

Напряжение сгустилось над каждым обитателем Лебяжьей Слободы. Его ощущала не только я. Разговоры стали тише, короче и формальнее. Слух непрерывно отслеживал окружающее пространство, а зрение то и дело пыталось вычислить, где затаилась Ольга Михайловна.