Книга Венок тумана. Два сердца, страница 24 – Наталья Шнейдер

— А ты во что веришь?

— Я не знаю.

— Алеся! — донеслось с холма. — Дядя! Помогите, у меня между камней ножка застряла!

Мы переглянулись. Я подняла нить — она указывала на курган, но я уже не могла ничему верить. Ни нити. Ни светлой фигурке на склоне холма.

— Алеся!

Не сговариваясь, мы пошли вперед. Ярослав прибавил шагу и задвинул меня за спину.

— Если это нечисть…

— То ты с ней все равно не справишься.

— А ты?

— И я, скорее всего, тоже.

Он усмехнулся.

— По крайней мере никто не скажет, что я за девчонку спрятался.

— Алеся!

Я была готова поклясться, что это плачет настоящий Матвей. Кажется, у городского тоже сдали нервы.

— Перед смертью не надышишься, — буркнул он. — Стой здесь, я проверю.

— Захочет нас хозяин убить — убьет, и неважно, где я буду стоять, — ответила я, тоже прибавляя шагу.

Подниматься по склону было сложно: под густой травой тут и там скрывались камни поменьше, неверный шаг грозил в лучшем случае подвернутой ногой, в худшем — укатишься, и хорошо, если шею не свернешь. Вот стало видно перемазанное мальчишечье лицо со светлыми дорожками слез. Еще несколько шагов. В вороте рубашонки, давно потерявшей белизну, показался красный шнурок.

Я выдохнула и рванулась к Матвею, обнимая.

— Живой.

Мальчонка заревел еще пуще, да я и сама разревелась — от усталости и облегчения.

— Это точно он? Не нечисть? — спросил городской.

Вместо ответа я потянула за шнурок, чтобы из-под рубашки стало видно железное кольцо.

— Это холодное железо, у кузнеца сегодня… то есть вчера взяла, когда шла Матвея искать.

— А оно не может быть, ну… иллюзией?

— Проверь. Ты же целитель.

Ярослав положил ладонь на лоб мальчика.

— Живой, — сказал он через пару мгновений. — Ослабевший, испуганный, но живой.

Он присел рядом.

— Давай посмотрим, что с твоей ножкой.

И в этот миг земля под нами провалилась.

Ярослав

Земля ушла из-под ног, краткий миг — или вечность — падения, удар, искры из глаз.

Я снова ехал по дороге среди лесов — только деревья сейчас казались выше, темнота между ними — жутче, а цветы кипрея — ярче. Я снова трясся — но не лежа на жестких досках телеги, а сидя на мягкой подушке кареты. Рядом сидела мама. Я помнил ее цветущей женщиной. Помнил желтой старухой, в которую она превратилась слишком быстро. Но не такой, как видел сейчас, когда болезнь уже коснулась ее. Вроде и изменилось не многое. Разве что чуть у́же стало лицо, чуть бледнее щеки, да во взгляде нет-нет да и мелькало что-то, мне тогдашнему непонятное. Я-сегодняшний сказал бы, что такой взгляд бывает у человека, когда тот сознает, что совсем рядом — вечность, и само сознание этого невыносимо страшно.

А может быть, я-сегодняшний все это придумал. Сейчас уже не понять. Зато я слишком хорошо понял, почему эти холмы и эта дорога казались мне знакомыми. Я уже проезжал здесь. Много лет назад.

— Мама, а какая она — ведьма? Страшная? — в который раз спросил я.

— Не знаю, Ярик, — в который же раз повторила она. — Увидим. Только папе не говори, чтобы его не сердить. Помни, мы гостили у тети Ланы.

— Помню, — кивнул я. — Она скучная.

Мама рассмеялась и взъерошила мне волосы.

Карета остановилась на околице деревни. Кучер спросил о чем-то пробегающую девчонку в одной неподпоясанной рубашке. Девчонка махнула куда-то рукой и умчалась. Карета проехала сквозь деревню, сопровождаемая стайкой ребятишек. Мне захотелось выпрыгнуть и побегать вместе с ними, но следовало помнить, что деревенщины нам не чета.