Книга Невеста Болотного царя, страница 2 – Чулпан Тамга

Но ее уже ничто не могло предупредить. Ни ветер, ни леденящий душу шепот самой топи, ни комья холодной грязи, прилипшие к разодранным в кровь коленям. Она стояла на последнем пороге. За спиной — мир людей, который решил, что ей не жить. Впереди — Гиблино Болото, которое, возможно, не оставит от нее даже косточки, чтобы похоронить. А может, и оставит. Но это будет уже не ее косточка, а часть этого гиблого места, как черный корень или камень, обросший тиной.

Она сделала шаг, и хрустнула под ногой ветка, утопленная в черной жиже. Звук был таким громким в звенящей тишине, что Арина вздрогнула. Боль, тупая и разлитая по всему телу, отозвалась в висках, в сведенной челюсти, в распухшей щеке. Она прикоснулась пальцами к губе, снова ощутила липкую теплоту. Кровь. Ее кровь. Та самая, что лилась ручьем, когда кулак Митьки, сына Степанова, со всего размаху врезался ей в лицо. Она до сих пор чувствовала солоноватый привкус железа на языке и то, как земля ушла из-под ног, а над ней встали чужие, злые силуэты.

«Колдунья! Ведьма окаянная! Моего Ваньку сгубила!»

Голос Деда Степана, старосты, человека, чье слово в деревне Приозёрной было законом, резал память, как ножом. Он не кричал. Он вещал. Стоя на возвышении у центрального пруда, с которого только что вытащили бездыханное тело его сына, Ваньки, он говорил тихо, но так, что каждый слог долетал до самых задних рядов собравшихся мужиков и баб, силящихся разглядеть добычу. Его лицо, обычно неподвижное, как каменный крест на развилке, сегодня было искажено не горем, а холодной, расчетливой яростью. Он не терял сына — он терял власть, позволяя судьбе забрать его кровь, и ему срочно требовалась чужая, чтобы эту власть вернуть.

Арина стояла перед ним, понурив голову, чувствуя на себе сотню взглядов — ненавидящих, испуганных, любопытствующих. Она пыталась говорить, объяснять, что Ванька сам полез к ней, пьяный, на мостки, что он сам поскользнулся, сорвался и ударился виском о сваю… Но ее голос, сдавленный страхом и обидой, тонул в нарастающем гуле, как щепка в водовороте.

— Она его сглазила! — взвизгнула вдова Устинья, заламывая руки. — Я видела, как она на него смотрела! Глаза-то у нее, волчьи, пустые!

— Ведьминым зельем, поди, угостила! — подхватил кто-то из толпы.

— После того как он ее… ну… пристыдить хотел! — крикнул еще один голос.

«Пристыдить». Какое удобное слово. Оно покрывало и пьяные руки, шарившие под ее юбкой, и грязные оскорбления, и попытку стащить ее в пустой амбар. Арина отбилась. Вырвалась. А Ванька, пошатнувшись, отлетел к краю скользких мостков, мелькнул в воздухе и тяжело шлепнулся в воду. Тихий, глухой удар. И больше — ничего. Только расходящиеся круги, такие спокойные и равнодушные.

Она могла бы крикнуть, позвать на помощь. Но она застыла, не в силах пошевелиться, глядя, как темная вода поглощает его. А когда прибежали, было уже поздно. И в глазах у всех, кто смотрел на нее, она прочла один и тот же приговор. Она была виновата уже тем, что стояла рядом. Тем, что была молодой, одинокой и чужой.

И теперь Деду Степану нужна была виновная. Не его пьяный, распутный сын, на которого он всю жизнь закрывал глаза. А чужая. Сирота. Та, на кого можно было свалить все грехи и несчастья деревни, все неурожаи и падежи скота.