Книга Невеста Болотного царя, страница 6 – Чулпан Тамга

Впереди лежало Гиблино Болото. Бескрайнее пространство ржавой воды, кочек, поросших бледным, больным мхом, и черных, скрюченных коряг, похожих на скелеты исполинских зверей, застывших в предсмертной агонии. Вода была цвета спитого чая, сквозь нее не видно было дна, только угадывалась бездонная, тягучая тьма. Местами она была покрыта безобидным, казалось бы, ковром из морошки и мха — «окнами», скрывавшими гибельную трясину, что ждала неосторожного шага. Вдали, над самой черной водой, танцевали блуждающие огоньки — холодные, безжизненные, словно души утопленников, что не нашли покоя.

Это была верная смерть. Смерть от холода, от удушья, от безысходности. Но смерть там, позади, была жаркой, публичной и позорной. А здесь… здесь она могла уйти сама. По своей воле. Украсть у них свой последний вздох.

Она услышала за спиной яростный крик Степана, приказ броситься за ней. Но никто не двинулся с места. Никто не переступил черту, за которой кончалась власть старосты и начиналась власть Хозяина.

Арина сделала шаг. Потом другой. Ледяная вода поднималась по ногам, цепкими, обжигающими струйками забиралась под юбку, сковывала тело пронзительным холодом. Она шла, почти не чувствуя под собой зыбкой, податливой почвы, будто ступала по спинам спящих тварей. Она шла, как во сне, где все замедленно и нереально.

И тогда она услышала. Сначала это был едва различимый шепот, вплетенный в шелест камыша. Но постепенно шепот нарастал, креп, складывался в нечто большее. В зов. В ее имя, произнесенное не ртом, а самой тópью, десятком чужих, шипящих, манящих голосов. Они звучали не в ушах, а прямо в голове, в самой кости.

«А-ри-на… Иди… Наша…»

Ее позвали. По-настоящему.

Она остановилась, по грудь в ледяной воде, и обернулась в последний раз. Деревня была уже далеко, лишь тусклые, желтые огоньки окон мерцали в ночи, как чужие, равнодушные звезды на другом конце мира.

Потом она перевела взгляд на черную, неподвижную гладь воды перед собой. На свое отражение, дрожащее в кругах, расходившихся от ее тела. В темной воде угадывалось бледное, искаженное маской страданий лицо, спутанные волосы, темные пятна синяков.

«Это всё, что осталось от меня», — мелькнула мысль, острая и четкая, как осколок. «Грязь, кровь и вот это искаженное лицо в воде». Но странное дело, глядя на это отражение, она не чувствовала страха. Была лишь пустота, огромная и всепоглощающая, как само болото. В этой пустоте не было ни боли от побоев, ни жгучего стыда, ни горечи предательства Луки. Было лишь безмолвное, окончательное принятие. Она отдавала себя топи — всю, без остатка, со всеми своими обидами, несбывшимися надеждами и украденными воспоминаниями. И в этом акте добровольного отречения была своя горькая, извращенная свобода.

Она больше не принадлежала им. Ни деревне, ни Луке, ни даже самой себе. Теперь она принадлежала только этому месту. Этой тишине. Этой тьме. Этому зову.

И сделала последний шаг — вперед, в черную, холодную гладь, навстречу тому, кто ждал ее испокон веков.

Первые шаги были похожи на вхождение в ледяную могилу. Вода, темная и густая, как кисель, сжимала ее ноги, бедра, живот, пытаясь вытеснить из легких последний глоток воздуха. Холод проникал сквозь кожу, мышцы, добирался до костей, заставляя их ломиться и скрипеть. Каждый вздох был борьбой — грудью приходилось разрывать плотную, тяжелую влажность, висевшую в воздухе.