Книга Невеста Болотного царя, страница 10 – Чулпан Тамга

…Они… жгут… ломают… боятся… — прошелестел голос, и в нем прозвучало нечто, отдаленно напоминающее понимание…Твоя боль… сладка… Твоя ярость… сильна…

Существо приблизилось. От него пахло озерной глубью, вековой сыростью, терпким багульником и чем-то еще — древним, холодным, камнем и звездной пылью. Оно было смертью и вечностью в одном лице.

Одна из его «рук» — подобие конечности, слепленное из тины и корней — медленно протянулась к ней. Она не касалась ее, остановившись в сантиметре от ее лба. Но Арина почувствовала ледяное прикосновение прямо в мозгу.

…Ты звала… и я пришел… Ты хочешь… того же… чего и я…

Она не понимала. Что она хочет? Она хотела мести. Хотела, чтобы они почувствовали ту же боль, что и она. Хотела, чтобы они боялись. Чтобы сгорели не ее тело, а их жалкий, убогий мирок.

И существо уловило эту мысль. Оно словно бы… обрадовалось. Холодные огоньки-глаза вспыхнули ярче.

…Я могу… дать… Дать силу… Чтобы они… увидели… свой страх… Чтобы топи… пришли… к их порогу…

Сила. Та самая, перед которой они все — и Степан, и Лука, и вся деревня — падут ниц. Та самая, что превратит ее из жертвы в грозу. Из изгоя в вершительницу судеб.

Цена? В ее положении это был пустой звук. Что оно может взять? Ее жизнь? Она уже была в его руках.

…Ты… будешь… моей… — прошелестел голос, и в этих словах прозвучала не просто констатация факта, а древнее, не знающее возражений право собственности…Твое тело… твой гнев… твоя душа… Здесь… С ними… Навсегда…

Болотник. Хозяин Топи. Он был здесь. И он предлагал сделку.

Арина, почти полностью погруженная в ледяную жижу, с последними искорками сознания, глядела на это порождение тьмы и тлена. В ней не осталось страха. Лишь пустота, обида и та самая, сжигающая изнутри ярость.

Она больше не хотела быть жертвой.

И она кивнула.

Кивок был едва заметным, почти неосязаемым движением, на которое у нее оставалось последних сил. Казалось, не она сама, а кто-то внутри нее дрогнул головой, соглашаясь на погибель и спасение в одном флаконе. Но в звенящей тишине топи, в абсолютной власти этого места, этот жест прозвучал громче любого клятвенного обета, отозвавшись эхом в самой сердцевине мироздания.

В тот же миг трясина вокруг нее зашевелилась, ожила. Плотная, удушающая жижа перестала быть просто грязью. Она стала продолжением Существа, его плотью и волей, его послушным орудием. Арина почувствовала, как цепкие объятия топи ослабевают, но не для того, чтобы отпустить ее, а чтобы перестроиться, принять ее, как свою часть. Ее тело, медленно, с тихим, чавкающим звуком, стало выталкиваться на поверхность. Не силой ее мышц, которых у нее уже не оставалось, а волей Болотника, которая была теперь осязаемой, как камень или дерево. Она оказалась полулежа на зыбкой, но внезапно уплотнившейся поверхности, вода и ил стекали с нее ручьями, но странным образом не липли к коже и одежде, а скатывались, как ртуть, оставляя ее почти сухой. Почти — потому что легкая, вездесущая влажность болота теперь была частью ее самой, впитывалась в поры, проникала в легкие с каждым вздохом.

Перед ней Существо все еще колыхалось, его форма, сотканная из тени, воды и гниющих корней, была нестабильной, но теперь в ней чувствовалась некая ужасающая цель. Холодные огоньки-глаза пристально изучали ее, и в их мерцании читалось что-то новое — не просто любопытство, а обладание, древнее и безраздельное, как власть камня над мхом.