Книга Невеста Болотного царя, страница 11 – Чулпан Тамга

Его «голос» снова проник в ее сознание, на этот раз более четкий, более оформленный, будто он учился общаться с ней, подстраивался под волны ее мозга, находил в нем извилины, готовые принять его шепот.

…Имя… — прошелестело оно, и это был не вопрос, а требование, первый кирпич в фундаменте их союза. Ему нужен был ярлык, ключ, чтобы замкнуть магию сделки на ее сущность, привязать ее дух к этому месту навеки.

Губы Арины посинели от холода, они онемели и не слушались, будто чужие. Она попыталась прошептать, но получился лишь хриплый, сорванный выдох, больше похожий на предсмертный хрип.

— А… Арина…

Повторить имя ей пришлось мысленно, вложив в него все, что она могла, — остатки гордости, всю накопленную боль, всю выстраданную ярость, всю горечь предательства. Она швырнула ему свое имя, как бросают монету в бездонный колодец.

Существо, Болотник, восприняло это. Она физически почувствовала, как ее имя, оторвавшись от нее, отзывается эхом в окружающем пространстве, будто его подхватили шепотки в камышах, бульканье в глубине, скрип деревьев, сам влажный воздух. Оно разнеслось по болоту, вплетаясь в его вечную песнь.

…А-ри-на… — прокатилось незримой волной, и на миг показалось, что даже блуждающие огоньки замерли в почтительном реверансе, а ветви старых сосен склонились ниже.

И тут случилось нечто, чего она не ожидала, что тронуло какую-то потаенную, еще живую струну в ее очерствевшей душе. Из темной воды рядом с ней медленно всплыли несколько больших, восково-белых кувшинок. Они были идеальной, неземной формы, их лепестки мерцали в сумраке собственным жемчужным светом, будто вобрав в себя лунный свет за многие ночи. Они подплыли к ней, и одна, самая крупная и совершенная, мягко, почти благоговейно, коснулась ее щеки. Прикосновение было прохладным и нежным, словно поцелуй призрака, поцелуй самой смерти, которая вдруг проявила несвойственную ей ласку. Это была первая ласка, первое проявление чего-то, отдаленно напоминающего заботу, которую она ощутила за долгое время. И исходила она от самого болота, от этого гиблого места. Слезы, которых она не могла пролить от боли и унижения, теперь навернулись на глаза от этой чудовищной, непостижимой нежности. Существо наблюдало, и в его бездушном присутствии она уловила слабый отголосок чего-то, что можно было принять за удовлетворение художника, закончившего свою странную работу. Оно не просто принимало ее — оно начинало обхаживать свою новую собственность, демонстрируя, что в его власти не только ужас и смерть, но и эта мрачная, извращенная, леденящая красота.

Затем в ее разум хлынуло нечто, от чего она чуть не вскрикнула, — мощный, неудержимый поток. Это не были слова. Это были образы, чувства, ощущения. Яркие, жгучие, дышащие дикой, первозданной силой. Они заполнили ее целиком, вытеснив все остальное.

Она увидела себя стоящей на краю деревни, на том самом месте, где кончалась твердая земля и начинался ее прежний, ничтожный мир. Но это была не та Арина — избитая, затравленная, жалкая. Она стояла прямой и гордой, как молодая ель, ее волосы, темные и тяжелые от болотной влаги, развевались по плечам живым, почти змеиным клубком, а глаза… глаза горели тем же холодным огнем, что и у Болотника, двумя угольками во льду. Вокруг нее, из самой земли, из луж, из щелей в бревнах, поднималась, клубясь, жидкая, черная тень — сама тьма, ожившая по ее воле. Тень ползла по стенам изб, заглядывала в окна, просачивалась под двери, как дым. И из домов доносились крики. Не яростные, как днем, а полные животного, парализующего страха, того самого страха, что она сама испытывала еще так недавно. Она видела лица — Деда Степана, искаженное ужасом, вдовы Устиньи, заламывающей руки в припадке безумия, Митьку, который пятился от нее, падая в грязь и ползая на коленях. Она видела Луку… его взгляд, полный не узнавания, а благоговейного, леденящего душу ужаса. В его глазах она была уже не человеком, а стихией, бедствием.