Книга Хозяйка своей судьбы, страница 34 – Виктория Богачева

Особенно тебе! — так и рвалось из меня, но я смогла промолчать.

Она выждала некоторое время и сверкнула глазами. Затем слегка выпрямилась, и в этом движении было что-то угрожающее.

— Гордыня, — тихо сказала она. — Гордыня разъедает твою душу.

Я опустила взгляд. Не в знак покорности — а чтобы не сорваться.

— Я предложила тебе покаяние, но ты отказалась, — скорбно поджав губы, заговорила мать-настоятельница. — И я вижу, что в тебе гораздо больше злого, дерзкого, порочного, чем ты показываешься. Ты умело притворяешься кроткой, Элеонор, но меня не проведешь. Я хотела помочь тебе, но ты оттолкнула руку помощи. И я думаю, что одного вразумления тебе будет мало. Держите ее крепко, сестры!

Последний приказ застал меня врасплох. Я дернулась, но беспрекословно повиновавшиеся ей Агата и Эдмунда схватили меня за руки, и мне показалось, на плечах сомкнулись железные оковы.

Мать-настоятельница не торопилась. Она подошла к столу, открыла ящик и, не глядя, достала нож.

Я вздрогнула, но отшатнуться не смогла — руки у Агаты и Эдмунды держали крепко.

Женщина подошла сзади. Я почувствовала, как ее пальцы коснулись моих волос. Она перебрала прядь за прядью, продлевая унижение. Никогда прежде я ненавидела кого-либо так сильно. Раньше это место по праву принадлежало Роберту и леди Маргарет. Теперь же...

Исподлобья лютым взглядом я провожала каждое движение женщины и представляла, как вскакиваю на ноги и отвешиваю ей звонкую пощечину.

Она же упивалась своей властью, пока поддевала ножом мои волосы у корней. Пилила им нарочито грубо, чтобы мне было больно, чтобы я чувствовала каждую отрезанную прядь. Волосы сыпались на пол: рыжие, спутанные, пропитавшиеся солью, мокрые у концов.

Я успела их полюбить, и теперь бесконечно жаль было их потерять.

— Будешь ходить как остриженная, гулящая девка, Элеонор, — сказала мать-настоятельница, с явным удовольствием выговаривая мое имя. — Раз не можешь смирить свою гордыню.

Когда она закончила, я почувствовала, как прохладный воздух коснулся шеи.

Я молчала. Не потому, что нечего было сказать — просто знала, что каждое слово она воспримет как слабость. А слабость я ей показывать не собиралась.

Я продолжала смотреть перед собой. Не на нее. На край ковра, на собственные пальцы, вцепившиеся в серую ткань.

Если бы могла — вцепилась бы в лицо этой женщины.

Но в тот вечер я еще не испила чашу своих страданий до дна.

Сестры Агата и Эдмунда вновь грубо подхватили меня под локти и потащили обратно — через коридор, по узкой лестнице, вниз. Мы вернулись в зал, где проходили трапезы и проводились молитвы. Он был полон молчаливых послушниц и сестер. Никто не посмел уйти, но многие опустили глаза, когда меня провели мимо. Без напоминаний, без окриков девушки и женщины расступились в стороны, создав проход, по которому меня протащили.

Мать-настоятельница вошла последней. Она шла медленно, но каждый ее шаг звенел в воздухе. Я чувствовала ее голым загривком, который кололи неровно обрезанные пряди.

— Ты отказалась каяться. И ты согрешила, — сказала она. — И примешь за это наказание. Пятнадцать ударов!

Дальше все случилось быстро. Меня поставили к деревянной стойке. Спину оголили, стянув рубаху без лишних церемоний. Грубая ткань царапала кожу, но я даже не обратила внимание. Все, о чем я только могла думать, было наказание, что вскоре последует.