Книга Хозяйка своей судьбы, страница 33 – Виктория Богачева

Я медленно подняла голову.

— Ты была замечена в том, что вела беседы с мужчинами. С чужими, пришлыми мужчинами.

Тихо стало так, будто в трапезной все затаили дыхание.

— Ты смеялась, обращала к ним взор. Уходила прочь от других послушниц, к ним поближе. Одна. Ты должна быть вразумлена. После вечерней молитвы ты предстанешь в нижнем зале. И получишь то, что причитается.

— Это ложь и навет! — не сдержавшись, я взвилась на ноги и сжала кулаки.

Мать-настоятельница, казалось, этого и дожидалась.

— Не напрасно моя дорогая сестра писала, что ты — порочное, избалованное дитя.

Так у них семейный подряд!..

Наверное, от страха в голове что-то помутилось, и потому я начала глупо хихикать, пока Агата и Эдмунда под руки волокли меня прочь из трапезной.

Одна сестра хотела уморить невестку, чтобы ничего не грозило сыночку, ведь пока я жива, пока не пострижена в монахини, что случается раз в несколько месяцев, я представляла угрозу для Роберта, являясь законной наследницей.

А вторая сестричка решила ей помочь. Время неспокойное, страшное. Мятежный герцог наступает, он все ближе и ближе — об этом шептались во время завтраков и ужинов. Неизвестно, что принесет нам день грядущий...

Когда мы подошли к круглой каменной лестнице, что вела наверх, зубы у меня начали громко стучать, выдавая страх. Я и впрямь боялась. Попробовала вырваться, конечно, но хватка у женщин оказалась железной. Да и куда бы я побежала, куда бы от них делась...

Ступень за ступенью мы поднялись по крутой лестнице и очутились, кажется, в личных покоях матери-настоятельницы. Или же в ее кабинете.

Первым, что я ощутила, был теплый воздух. Теплее, чем где бы то ни было в обители. Я поймала себя на том, что впервые за много дней перестала дрожать.

Зачем меня притащили сюда?.. Она же объявила, что наказание состоится после вечерней молитвы...

Каменные стены здесь были задрапированы тяжелой тканью — бордовой, с выцветшими, но все еще изысканными узорами. На полу лежал ковер, потертый по краям, но толстый. У окна — не узкой бойницы! — кресло с высокой спинкой. На столе лежали не только пергаменты, но был и кувшин, из горлышка которого поднимался пар, и две чаши, и блюдо с каким-то сушеными ягодами.

Захотелось присвистнуть, но я сдержалась.

Хорошо быть матерью-настоятельницей.

Плохо — ее бессловесными, кроткими овцами-послушницами.

Стоило подумать об этом, и волна удушающей, горячей ненависти захлестнула меня с головой. Я с трудом втягивала носом воздух, замерев подле дверей, ощущая каждой клеточкой тела сестер Агату и Эдмунду, что караулили меня. И смотрела я только в лицо матери-настоятельнице, и чувствовала, как по жилам вместо крови разливалась кипящая злость.

— Стань на колени и покайся, дитя, — сказала она незнакомым голосом.

Далеким от той патоки, что я привыкла слышать.

— Нет, — прошипела я, не успев подумать.

И в теплой спальне меня вдруг прошибло ледяным ознобом. Даже воздух похолодел, когда мать-настоятельница недовольно шевельнула бровями.

— Что?..

А меня уже несло, и ничто не в силах было остановить эту прорвавшуюся реку.

— Я не сделала ничего дурного. Я ни в чем не виновата! Мне не в чем каяться!

— Мы все полны грехов, дитя мое, — женщина покачала головой. — Каждому найдется, в чем повиниться перед Небесной Матерью.