Книга Хозяйка своей судьбы, страница 31 – Виктория Богачева

Хороший был вопрос, зачем же и для кого поступала раз в неделю снедь.

Мясо было под запретом, но, к сожалению, пост разрешал рыбу.

К сожалению — потому, что на эту работу неизменно, раз за разом назначали меня. В первое утро моей новой жизни в обители, когда сестра Эдмунда (я научилась различать их по носам и глазам) отыскала меня за скудно накрытым столом и сказала, что сегодня и завтра я должна буду помогать с ловлей рыбы, сидевшая рядом Беатрис сочувственно выдохнула.

Я не придала этому должного значения. Впрочем, выбора у меня все равно не было, за отказ работать, разумеется, полагалось наказание и всяческое порицание.

Обитель стояла на каменном выступе, возвышаясь над холодным северным морем. Когда мы подъезжали к ней, я не разглядела, но теперь знала, что внизу был галечный пляж, и путь к нему — узкая, крутая тропа — был выбит прямо в скале. Почти лестница, но с осыпавшимися камнями под ногами и веревочным поручнем, натянутым на деревянных колышках, что шли вдоль обрыва.

Море внизу шумело особенно сильно и тяжело, с глухим звуком разбивалось о гальку — будто пыталось вымыть берег до самого камня. Даже воздух здесь казался мокрым, влажным насквозь.

Работа начиналась ранним утром, и холод пробирал до костей. Сначала нужно было распутать сети. Они лежали в плетеных корзинах — мокрые, вонючие, тугие от соли. Каждый узел, каждая петля впивалась в пальцы. Иногда попадалась водоросль, клочья слизи, обломки чьей-то старой снасти.

Обычно мы трудились втроем, и мои соседки по несчастью сменялись через день или два. К концу недели я поняла, что «ловля рыбы» — это своего рода наказание для угодивших в опалу сестер и послушниц.

Вероятно, в опалу я угодила с первой минуты в обители, потому что была единственной, кто не сменялся на этой работе.

К счастью, рыбачили мы не сами. Приходили мужчины — почти старики. В моем мире такое называли «вахтовым методом». Они жили при обители по несколько месяцев, затем им на смену появлялся кто-то еще. Они уходили на лодках в море, расправляли там сети и занимались всем остальным.

Когда они возвращались, уже мы вытаскивали сети на берег. Работа оказалась не столько сложной, сколько отвратительной: мокрые веревки жгли ладони, пальцы не гнулись, рыба скользила и билась, выскальзывая, оставляя на ладонях слизь и чешую. В кожу въедался резкий запах, от него не получалось избавиться, сколько ни три.

Под конец приходилось подниматься с тяжелыми корзинами, в которых еще что-то шевелилось, к обители. До чистки рыбы нас не допускали: этим занимались на кухне, у теплого очага.

В первые дни, вернувшись, я валилась на жёсткий тюфяк без сил и не замечала ни сырого запаха соломы, ни колких палок, что впивались в тело даже сквозь грубую холстину. Я не чувствовала ни рук, ни ног.

И ненавидела рыбу.

Вечерами, после всех молитв, трудов и забот мы с Беатрис тихонько разговаривали.

Я не доверяла ей полностью, не рассказывала о втором дне сундука и старалась повернуться то спиной, то боком, чтобы она не заметила, что я надеваю теплую рубаху под серые хламиды, которые выдала сестра Эдмунда. Наверное, заботливо припрятанные старой служанкой одежда и вяленое мясо позволили мне пережить этот кошмар. На скудной пище и жестких тряпках, которые здесь отчего-то называли рубашками, я бы долго не продержалась.