Книга Сделка равных, страница 123 – Юлия Арниева

Герцогиня Девонширская стояла рядом, я узнала её по описаниям леди Уилкс: высокая, всё ещё красивая, хотя годы и болезни наложили на это когда-то ослепительное лицо печать, которую не скрыли бы никакие белила. Она держала веер чуть выше обычного, словно защищая глаза от слишком яркого света свечей, и улыбнулась мне рассеянно. Сказала что-то о погоде и о флоте, и в улыбке её была та мягкая, обволакивающая доброжелательность, которая могла означать всё что угодно, и ни к чему не обязывала.

Графиня представила меня ещё нескольким дамам: леди Каупер, миссис Фокс и леди Бессборо. От каждого нового имени карта лондонского общества в моей голове обрастала новыми пометками, связями и вопросительными знаками.

— … нет, вы только подумайте, какая неблагодарность, — неожиданно громко воскликнул визгливый голос, невольно заставив обернуться, — я увидела леди Олдридж. Описание леди Уилкс про рождественского фазана оказалось не преувеличением, а, пожалуй, преуменьшением: высокая рыжеватая женщина с физиономией, выражавшей непоколебимую уверенность в собственной правоте, и причёской, в которой действительно торчало огромное количество перьев. При ней, как и было предсказано, держались две дамы помельче: миссис Палмер, востроносая, в лиловом, и мисс Хоув, полная блондинка с выражением сладкого изумления на лице, которое, подозреваю, не менялось ни при каких обстоятельствах.

Леди Олдридж стояла в центре небольшого кружка и вещала, не понижая голоса, с демонстративной громкостью, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают, и не заботящихся о том, кто ещё их слышит.

— Благородный лорд даёт своё имя, своё положение, выводит в свет, а в ответ… — разносился её голос над головами, — вместо того чтобы быть благодарной до конца своих дней, эта особа наносит удар по всему роду, оскорбляет семью, позорит честное имя на весь Лондон, и при этом имеет дерзость являться в приличное общество!

Она не называла имён. Разумеется, не называла. Это было бы слишком просто и слишком уязвимо для ответного удара. Она говорила «некая дама» и «благородный лорд», и каждый в зале прекрасно понимал, о ком идёт речь.

Миссис Палмер энергично кивала, тряся лиловыми перьями, а мисс Хоув ахала и прижимала ладонь к груди с выражением оскорблённой добродетели, которое было бы уместнее на лице монахини, застигнутой в кабаке.

Я замерла, графиня Уэстморленд тоже на мгновение застыла, и лишь её рука на моём локте чуть сжалась, безмолвное предостережение: не вздумай.

Но прежде чем я успела решить, вздумаю или нет, откуда-то сбоку, из толпы, вынырнула леди Уилкс, и по тому, как она двигалась, по этой лёгкой, почти танцевальной походке, я поняла, что сейчас произойдёт нечто, ради чего стоило прийти на этот бал.

— Леди Олдридж! — пропела леди Уилкс, подплывая к кружку с видом человека, встретившего давнюю приятельницу после долгой разлуки. — Какая радость! Какие перья! Я узнала вас через весь зал, дорогая, и первой моей мыслью было: какой необыкновенный головной убор! Я потом непременно узнаю имя вашего шляпника, обещайте, что скажете! — Она повернулась к залу, и голос её, ничуть не тише голоса Олдридж, но несравненно изящнее, понёсся над головами: — Ах, леди Олдридж только что рассказывала удивительную историю о неблагодарности! Я обожаю такие истории, в них всегда обнаруживается, что тот, кого считали благодетелем, на поверку оказывается… ну, вы понимаете. — Она понизила голос до доверительного полушёпота, который, впрочем, слышала вся западная половина зала. — Так часто бывает, правда? Самые громкие проповедники верности, это, как правило, те, кому есть что скрывать. Мой покойный дядюшка, каноник Солсберийского собора, всегда говорил: «Грешник, читающий проповедь, грешит дважды».