Книга Красивый. Грешный. Безжалостный, страница 167 – Виктория Кузьмина

— Хватит угроз! Срочно подключайте её!

Холод. Новый, пронизывающий до костей холод под спиной. Кто-то торопливо, почти яростно рвет на мне ткань, и я слышала звук рвущейся бумажной простыни, звон ножниц, металлический, режущий слух. Лебяжий холод спирта на животе, на груди, обжигающий кожу, из-за чего хотелось дернуться, отстраниться, но я не могла пошевелиться. Я обнажена. Уязвима. Как подопытное животное на столе, которое сейчас будут резать, и оно ничего не может сделать, только лежать и ждать. И мне так чудовищно холодно, что кажется, внутренности превращаются в ледяные глыбы.

Кости ломит от этого пронизывающего до дрожи холода, хотя дрожать я уже не могла — тело просто не слушалось.

— Давление падает! Мы не сможем сделать наркоз! Кровь идет уже и из носа…

Их голоса уплывают, становятся плоскими, как из старого радиоприемника, где звук искажается, теряется в помехах.

Эхо в длинном, темном колодце, куда я проваливаюсь все глубже, глубже, и скоро там останется только темнота.

Я пыталась сказать. Донести. Хотя бы одно слово, чтобы они поняли, чтобы они согрели меня, потому что от холода уже не осталось ничего, кроме него самого. Чтобы этот кошмар закончился, хотя я знала. Он не закончится.

Потому что я умираю.

— Х…х…

Из моих губ вырвался лишь хриплый, клокочущий звук, булькающий, мерзкий, и я почувствовала, как что-то теплое потекло по подбородку. Кровь, наверное, потому что во рту снова разлилась эта металлическая горечь.

— Холодно…

И вдруг… что-то. Большое. Горячее. Обжигающе горячее, словно раскаленное железо коснулось моей ледяной кожи. Охватывает мою ледяную, почти неживую руку, сжимая с такой силой, что я почувствовала жар.

Сознание, уплывающее в черноту, на миг прорезала вспышка четкости, яркая, болезненная, будто кто-то включил свет в темной комнате, и я увидела.

Моя рука…. Это моя?

Бледная, восковая, испещренная синеватыми прожилками вен, которые проступали под кожей, как трещины на старом фарфоре. И на запястье метка. Роза. Алая роза… И по коже вокруг как чернильные кляксы, растекались подтеки засохшей, темной крови. Моей крови, которой было так много, что я не понимала, как я еще жива.

И его рука. Только…кто он?

Она сжимала мою с такой силой, будто пыталась не отпустить, а раздавить, вдавить меня обратно в жизнь, заставить остаться. Крупная, с длинными пальцами и выпуклыми костяшками, которые побелели от напряжения. Кожа смуглая, в мелких белых шрамах…карта его жестокого мира, где каждый шрам … это история, которую я не знала. И на запястье был широкий кожаный браслет, потертый, темный, с тусклой металлической застежкой, знакомый, будто я где-то его уже видела, но не могла вспомнить где. Его рука тоже была в крови. Моей? Чьей-то еще?

Она казалась инородным телом, живым, яростным, вцепившимся в угасающий труп, из-за чего контраст был таким пугающим. Его жизнь против моей смерти.

Другая его рука грубо, почти небрежно провела по моему лицу, смазывая слезы, пот и кровь в одну грязную, жгучую полосу, и я зажмурилась, потому что даже это прикосновение было слишком болезненным. В темноте перед глазами остался лишь этот жуткий портрет: его окровавленная рука в браслете, сжимающая мою окровавленную руку с проклятой меткой, и я не понимала, что это значит, но понимала, что это важно.