Книга Красивый. Грешный. Безжалостный, страница 165 – Виктория Кузьмина

Мир поплыл, потерял чёткость, закружился. В ушах стоял звон, оглушительный, непереносимый, сквозь который я едва слышала свой собственный хрип — жалкий, булькающий. Я царапала шею обеими руками, впивалась ногтями в кожу, пытаясь разорвать, пробить себе путь к воздуху, освободить горло. Чувствовала, как под ногтями рвётся кожа, течёт что-то горячее, липкое.

Кровь.

Темнота наваливалась густыми волнами, заливала сознание, засасывала.

В дверном проёме возникла тень. Высокая, чёткая мужская фигура. Кто-то стоял там и смотрел. Просто стоял неподвижно и наблюдал, как я задыхаюсь, умираю у его ног. Надзиратель.

Я попыталась поднять руку, протянуть её, умоляюще попросить о помощи, издать хоть какой-то звук, но из сдавленного горла вырвался только жалкий, клокочущий хрип.

Помогите.

Пожалуйста.

Темнело всё быстрее. Сознание утекало, выскальзывало из пальцев, как вода. Сил не осталось совсем.

И последнее, самое последнее, что я услышала сквозь шум в ушах и наступающую пустоту — низкий, абсолютно спокойный, бесстрастный мужской голос, прозвучавший прямо над моим ухом, совсем близко:

— Жаль конечно… Ты красивая омега. Но приказ есть приказ красотуля.

Сознание не возвращалось.

Оно просачивалось. Как ядовитая жижа через трещины в асфальте, медленно, отвратительно, заполняя все пустоты внутри меня тяжестью, от которой хотелось снова провалиться в темноту. Я не приходила в себя, а проваливалась в это липкое, булькающее месиво из боли и паники, и каждый раз ныряла обратно в беспамятство, как утопающая в нефтяной луже, лишь на секунду выныривая, чтобы глотнуть смрада и снова захлебнуться.

Бесконечная, укачивающая тряска. Я лежала на спине, и каждый толчок отдавался в костях глухим, больным стуком, из-за чего внутренности словно переворачивались, скручивались в тугой узел.

Потолок над головой был не потолком, а полотном из грязного света и теней, где потолочные лампы мерцали, как дьявольские огоньки, мерцая и выжигая на сетчатке длинные, желтые, замедленные линии.

Они кромсали темноту, и в этих вспоротых разрезах копошилось что-то нездоровое, что-то такое, отчего хотелось зажмуриться и больше не открывать глаза.

Во рту стоял вкус старой, ржавой монеты, которую сосешь сутками, и язык уже онемел от этого противного привкуса, но он никуда не уходит, только становится гуще.

Вкус прогорклого страха, что выступил на языке густой, противной слюной, смешиваясь с чем-то еще…

С кровью, наверное, потому что губы растрескались. И пот. Соленый, холодный пот, который струился по вискам и шее, смешиваясь с чем-то липким. Слезами или кровью, я уже не различала, потому что все тело превратилось в одну сплошную рану.

Я пыталась вдохнуть. Мозг, животный, примитивный, бился в истерике, требуя воздуха, вцепившись в эту единственную мысль.

дыши,

дыши,

дыши

Но вместо него в легкие вливалась ледяная жижа. Каждый вдох был похож на то, что тебя топят в ведре с ледяной водой, полной ржавых гвоздей, которые царапают изнутри, раздирают ткани, и ты не можешь сделать ничего, только хрипеть, задыхаться.

Он заканчивался не выдохом, а хриплым, клокочущим бульканьем где-то глубоко в груди, как будто внутри лопнул мешок с гноем, и все это теперь разливается, пропитывает легкие.

Выдохнуть было еще больнее. Грудная клетка сжималась тисками, выжимая из меня последние капли жизни с затруднительным, свистящим звуком, от которого в ушах звенело.