Книга Голос извне, страница 162 – Саяна Кошкина

— … — Ильхом долго смотрел на меня, а потом медленно кивнул. — Технически — да. У тебя есть статус, гражданство. Ты можешь создать канал. Но… что ты будешь говорить?

— Правду, — ответила я просто. — Свой взгляд. Если я должна жить здесь, я хочу говорить. Иначе я снова умру, просто медленно.

Ильхом не отказал. Он взял мою руку и сжал. Это была его поддержка. Но вместе с ней пришел новый, глубоко запрятанный страх.

Я видела, как он напрягается, когда на меня слишком пристально смотрит кто-то из новых членов экипажа, сменившихся на последнем посту. Как его челюсть сжимается, когда кто-то обращается ко мне с излишним, как ему кажется, интересом. Ильхом старался не показывать, но я чувствовала.

Каждый раз после просмотра очередной пачки анкет, после того как я давала согласие, закидывая анкету «на рассмотрение» под очередным красивым, успешным лицом, Гросс уходил в себя. Молчал. Смотрел в стену.

Я понимала его. Понимала так хорошо, что от этой понимающей боли сжималось сердце. Я чувствовала себя не лучше — как предательница, составляющая список любовников, пока настоящий любимый сидит рядом.

Чем ближе мы подлетали к Елимасу, тем напряженнее становился воздух на корабле и тем чаще сжимался холодный комок у меня под ребрами. Я освоилась на «Араке», завела несколько поверхностных, но теплых знакомств, отобрала еще пять кандидатов (теперь их было семь). Даже получила робкое, записанное на планшет предложение от молодого Хатуса.

— Я знаю, я не в списках Совета, — написал он. — И я небогат. Но я буду верным и сильным. Подумай, пожалуйста.

Я отказала Хатусу. Он мне нравился как друг, смелый и добрый парень, но не как мужчина. Не было той искры. Мы поговорили, и он, покраснев, кивнул: «Тогда давайте дружить. Я буду на Елимасе, если нужна будет помощь». Его слова стали маленьким островком тепла в нарастающем океане тревоги.

А тревога копилась, поднимаясь к горлу, душила.

Я боялась. Боялась нового мира, новых правил, чужих глаз. Боялась того, что наша с Ильхомом хрупкая, такая новая идиллия разобьется о гранит имперских законов.

И когда до выхода на орбиту Елимаса оставались считанные часы, я не выдержала. Сидя в нашей каюте, глядя на мерцающую голограмму приближающейся планеты на экране комма, я расплакалась. Тихо, бессильно, от страха и тоски по уже обжитому, ставшему почти родным, корабельному миру.

Гросс нашел меня такой. Он не сказал ни слова, просто сел рядом, обнял и прижал к себе, позволяя мне выплакаться на его плече. Позже пришел Эрик, хмурый и озабоченный, с каким-то успокоительным спреем. Оба кхарца твердили одно и то же, как мантру — все будет хорошо, мало что изменится.

Но я-то знала, чувствовала! Я знала правду, которую они, может быть, боялись произнести вслух.

Впереди нас с Гроссом ждали не просто новые условия. Впереди было испытание на прочность. И начало нового, куда более трудного пути к той самой жизни, о которой мы осмелились помечтать здесь, среди звезд. Только начало пути, где каждый шаг придется отвоевывать.

Юлия

Весь путь от орбиты до поверхности Елимаса прошел как в тумане. Волновалась не только я, но и мой адмирал.

Перед отстыковкой от «Араки» я застала Ильхома в шлюзе. Он стоял, положив ладонь на холодный корпус челнока, а его взгляд был устремлён куда-то вглубь знакомых, потёртых временем коридоров. В его глазах плескалась не просто грусть, а целая вселенная тихой печали. Я поняла мгновенно: он прощается. Гросс вынужден был бросить всё это из-за меня. Из-за нашего брака. Колючий, холодный укол вины пронзил меня под рёбра. Я подошла и молча прижалась к его спине, обняв за талию. Он вздрогнул, накрыл мои руки своими и тяжело выдохнул.