Книга Бурый. Истинная для медведя, страница 61 – Алисия Небесная

Её брови поднимаются. Взгляд — настороженный, но не испуганный. Скорее — заинтересованный.

— Мы начали с хаоса, — продолжаю. — С угроз, с контроля. Не лучший способ заслужить твоё доверие. Или… симпатию.

Хочу, чтобы ты была рядом не по долгу. А по своему выбору.

Она молчит, но что-то меняется в лице. Я замечаю — её это тронуло.

— Расскажи мне о себе, — прошу тише. — Не как охотница. Не как та, за кем следят. Просто… как девочка, которой сегодня исполнилось восемнадцать.

Слежу за её лицом. За сменяющимися эмоциями. Удивление. Тревога. Тёплая тень улыбки.

Значит, я иду правильно. К ней.

— У меня была… обычная жизнь, — начинает она. Тихо. — Подруга, школа, младший брат… мама, папа.

Голос ровный, но в глазах уже сгущается — как небо перед бурей.

— Всё изменилось, когда мне было четырнадцать, — продолжает. — Мы возвращались с моря. Я помню, как смеялись… а потом…

Пальцы сжимаются на вилке. Взгляд опущен. Губы дрожат.

— Был удар. Свет. Потом темнота. Я… не сразу поняла, что всё кончено.

Я знаю эту историю. Вёл дело. Видел фото. Читал отчёты.

Знал, кто сидел за рулём той машины.

— Я очнулась в больнице, — шепчет она. — Одна. Только тётя рядом. Маму… папу… брата не спасли. Осталась только я.

Пауза. Пронзительная. Бьёт под рёбра.

Зверь внутри молчит. Не рычит. Он слушает. Потому что это её боль.

Тянусь к её руке. Не властно. Не резко. Просто — дотрагиваюсь. Проверяю: она рядом. Тёплая. Живая.

Она не отдёргивается. Только вздрагивает.

— Ты говоришь об этом… слишком спокойно, — произношу глухо. Не вопрос. Это злость. Затаённая.

— Сейчас — да, — отвечает твёрдо. — А тогда… я хотела спрыгнуть с окна больницы.

Тишина. А потом — вспышка.

Медленно сжимаю её пальцы.

Зверь внутри встаёт на дыбы. Не от внешней угрозы — от прошлой.

Она могла исчезнуть. Одна секунда — и её бы не стало.

А я бы даже не знал, что потерял. А уже тогда потерял бы всё.

Челюсть сводит. Отвожу взгляд, чтобы не сорваться.

— Ты хоть понимаешь, что могла сделать? — Голос срывается, хриплый, сдержанный. — Одно движение — и тебя не стало бы. Не для них. Для меня.

Она молчит. Смотрит. Понимает.

— Я не знал тебя тогда, Мирослава. Но ты уже была моей.

Встаю, отхожу. Дышу. Зверь в клетке.

— Никогда больше. Ни одной мысли. Слышишь?

Возвращаюсь. Присаживаюсь рядом. Касаюсь её щеки — почти нежно.

— Если с тобой что-то случится…

Я не договариваю.

Потому что не хочу знать, что будет.

Пальцы скользят по её щеке. Она тёплая, мягкая. Но глаза уже не те.

Боль уходит. На её месте — твёрдая, упрямая решимость.

Она дышит чаще. Сердце, уверен, колотится так, что слышно даже мне.

Медленно поднимает глаза. Прямо на меня. В них — не страх. Не благодарность. Что-то другое. Сильнее.

— Демид… — произносит тихо, почти одними губами.

Я не двигаюсь. Не навязываюсь. Но внутри — тишина перед взрывом.

Зверь напряжён, как струна. Он ждёт. Но не давит. И тогда она делает шаг. Маленький. Но достаточный. Наклоняется. Плавно. Медленно. Она тянется ко мне — неуверенно, но сама. Чувствую, как тёплое дыхание касается кожи.

Полсекунды. Взгляд. Молчание. И вот её губы — на моих. Мягко. Осторожно. Словно пробует. Словно боится сломать. Но с первым касанием что-то хрустит внутри — как лёд под пальцами. И я проваливаюсь. Отвечаю. Не просто — забираю. Прижимаю её ближе, сжимаю в талии, втягиваю запах. Этот запах — вожделение, сплетённое с теплом кожи. Он садится на язык, как вино — терпкое, сладкое, дурманящее.