Книга Бурый. Истинная для медведя, страница 107 – Алисия Небесная

Мышцы живота сжимаются от страха. Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с силами.

— Что ты… — начинаю я, но голос срывается.

Он приближается ещё ближе, его дыхание обжигает мою кожу.

— Вот в чём его уязвимость, — шепчет он. — Не рождённый детёныш, его кровь, его имя.

Нож слегка касается моего живота, вызывая дрожь по всему телу.

— Ты носишь его первенца, — продолжает, словно смакуя каждое слово. — Его жизнь, его уязвимость.

Я чувствую, как страх сковывает меня, но пытаюсь не показывать этого.

— Демид придёт, — шепчу, надеясь, что это придаст мне силы.

Он лишь хмыкает, не отводя ножа.

— Конечно, придёт, — говорит он. — Он теперь герой. Судья, спаситель своей пары.

Он наклоняется ближе, его голос становится тише.

— А знаешь что?

Он убирает нож в сторону, медленно, словно наслаждаясь моментом.

— Давай сделаем ему подарок, — шепчет он, доставая телефон.

Я понимаю, что он собирается сделать, и в этот момент страх становится невыносимым.

Мы едем. Илья жмёт газ до упора. Асфальт уходит из-под колёс, но даже на такой скорости тесно. Не хватает воздуха. Станислав рядом, молчит, смотрит. Он всё понял. Связь мертва. Глеб не отвечает. Артём молчит. Внутри натяжение, как струна. Скрипит. Я чувствую её, свою пару.

Где-то там страх. Слабый пульс. Она на грани. Телефон вибрирует. Номер неизвестен. Экран загорается. Мира. Съёмка с руки, дёргающаяся. Свет тусклый. Камера поворачивается — Яровой. Смотрит прямо на меня.

— Смотри внимательно, Демид. Сегодня ты можешь потерять всё.

Сжимаю челюсти. Зверь внутри рвётся. Я держу.

— Девушка ни при чём. Отпусти её, — хриплю.

Он чуть склоняет голову, будто заскучал. Щёлкает пальцами. Всё в нём насмешка.

— Как же так… не сказать своей паре, что она беременна? Такая глупая ошибка.

Кулаки хрустят. Кровь под ногтями. Дышать тяжело. Грудь рвёт изнутри.

— Ошибка в том, — выдыхаю, — что ты ещё дышишь.

Он усмехается. Резко дёргает Миру за волосы, заставляя её поднять голову. Она шипит, но молчит, сдерживая себя. Он плотно прижимается к ней сзади. В одной руке у него телефон, в другой — нож. Лезвие скользит к её шее.

— Пожалей её, судья, — шепчет он. — Она твоя пара. Беременна. Слабая.

Мира замирает на месте. Он толкает её вперёд, не грубо, но с ощутимой силой. В центре кадра появляется стул. Она опускается на него, как будто сама, но я вижу, как дрожат её руки. Он всё ещё стоит за её спиной, телефон в кадре, нож у горла.

— Но в этот раз, — шепчет он, — она не выживет. Не так, как тогда. Сейчас всё будет по-другому. Медленно. Чисто. Сначала она, потом ты.

Мира закрывает глаза, её губы дрожат, но слёз нет.

— Мирослава, — произносит он. — Знаешь, что ты упустила?

Наклоняется слишком близко, слишком спокойно.

— Это я убил твоих родителей.

Мира замирает. Её взгляд стекленеет, спина напрягается. Она выдыхает и резко откидывает голову назад, затылком ударяя его в лицо. Хруст. Сдавленный рык.

Камера срывается, падает. Экран не гаснет — только тьма и звуки: шорох, рывок, удар, рычание:

— Бестия!

Следом раздался тихий, сдавленный вскрик. Камера снова поднялась вверх, показывая смазанный кадр. Яровой в крови и улыбался. Он слизывал кровь с губ.

— Мы снова в эфире, — прошептал. Камера дернулась, пытаясь поймать фокус.

В кадре появилась Мира. На её скуле виднелся след от пощёчины. Она тяжело дышала, не смотрела в камеру, но не сдавалась.