Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 48 – Юлий Люцифер

— Хорошо, — коротко бросил Каэлин, не сводя глаз с отца.

Я тоже смотрела только на Эйрина.

Он был старше Каэлина, конечно. Но сходство било слишком явно: та же линия скул, тот же холодный рот, та же опасная собранность. Только у Каэлина это пока ещё жило вместе с гневом, сомнением и хоть какой-то способностью меняться. У Эйрина всё давно застыло в одну форму — власть без стыда.

Его взгляд снова вернулся ко мне. Медленный. Изучающий. Не как на женщину. Как на результат опыта, который оказался иным, чем ждали.

— Значит, это вы, — произнёс он тихо. — Та, на ком печать всё же проснулась.

Меня будто полоснули изнутри.

Не «жена моего сына». Не «леди Элинария». Даже не «девушка».

Та, на ком проснулась печать.

Функция. Объект. Успех или сбой опыта.

— Осторожнее со словами, — сказал Каэлин так тихо, что это прозвучало хуже крика. — Она моя жена.

Эйрин чуть повёл бровью.

— Пока.

Тарвис очень медленно положил ладонь на рукоять клинка. Я и сама почувствовала, как воздух в комнате становится опаснее с каждым словом.

— Вы знали, что мы придём, — сказала я.

— Разумеется. Ты уже слишком громко вошла в дом, чтобы остаться незамеченной.

— Я не входила. Меня туда притащили, — ответила я. — И слишком многие после этого умерли или начали спешно молчать.

— Молчание — полезный навык для женщин вашей линии, — спокойно сказал Эйрин.

Каэлин двинулся так резко, что стул позади отца качнулся. Он упёрся ладонями в край стола, нависая над ним.

— Ещё одно слово в таком тоне, и дальше вы будете говорить уже через кровь.

Эйрин поднял на него взгляд, и я впервые увидела между ними не просто конфликт отца и сына. Не поколенческую вражду. А что-то гораздо старше: хозяин механизма и тот, кто только сейчас понял, как долго сам был частью этого механизма.

— Ты опоздал с гневом, — сказал Эйрин. — Его следовало принести в этот дом много лет назад, когда я ещё был готов уважать его в тебе.

— Вы не уважали никого, — сказал Каэлин. — Только то, что можно использовать.

Эйрин даже не попытался спорить.

— Потому что это и держит дом.

— Нет, — сказала я. — Это держит только страх. Дом вы давно превратили в мясорубку для женщин нужной крови.

Он перевёл взгляд на меня. И впервые в его лице мелькнуло нечто похожее на живой интерес.

— Вот теперь я понимаю, почему печать отозвалась так ярко. Элинария не говорила бы со мной подобным образом.

Тишина в комнате стала лезвием.

Тарвис резко вскинул глаза. Каэлин тоже.

Я не дрогнула.

— Возможно, прежняя Элинария слишком долго жила рядом с людьми, которые учили её молчать.

— А ты? — спросил Эйрин мягко, и от этой мягкости захотелось содрать кожу. — Кто учил тебя не бояться?

Очень плохой вопрос. Слишком точный. Слишком близкий к тому, чего он знать не должен.

Но раньше меня заговорил Каэлин:

— Вам не о том стоит спрашивать. Начните лучше с Севейны. С первой жены. С того, сколько женщин вы уже решили считать расходом ради своей одержимости.

Эйрин откинулся на спинку кресла.

— А ты действительно пришёл не защищать жену, а искать правду. Любопытно.

— Ответьте.

— На что именно? На то, что старые клятвы нельзя чинить добрыми словами? На то, что север разваливается, если в его основание перестаёт поступать нужная сила? На то, что вы оба сейчас стоите здесь именно потому, что печать наконец дала ответ?