Книга Адмирал моего сердца, или Жена по договору, страница 255 – Дарья Коваль

И тут меня озарило — не громко, не вспышкой, — тихим ясным светом.

— Ты через неё меня нашёл? — спросила шёпотом, будто боялась спугнуть ответ.

— Ты всегда услышишь меня, — сказал он. — А я — тебя.

Я кивнула. “Всегда” — слово, которого я боялась всю жизнь. В его голосе оно было не страшным, а верным. Он смочил чистую ткань водой, отжал, аккуратно провёл по моему лицу, по вискам, по шее. Холод был правильным — тем, который возвращает в тело, как возвращаются домой после долгой дороги. Соль ушла. Я выдохнула, как после бега, и вдруг вспомнила — смех. Далёкий, свой, в бирюзовой гостиной. Мир оказался не только кровью и верёвками — в нём был смех.

Он откинул прядь мне со лба, заглянул в глаза — внимательно, как смотрят в море перед обрывом, чтобы понять, не сорвёт ли ветром.

— Всё ещё болит? — спросил.

— Уже… иначе, — призналась. — Стало тише. Как будто внутри — прибой, но без шторма.

Он взял бинт — лёгкий, тонкий, как паутина, и вложил его в мои руки, а затем поднялся вместе со мной на ноги. Ноги тряслись, но держали.

— Держишься? — уточнил.

Мои руки сами собой обвили его шею ещё в тот миг, когда он начал выпрямляться, так что вопрос был задан не за ответом, а чтобы я услышала свой голос, возвращённый и живой:

— Держусь.

— Основной узел ты уже развязала, — сказал он, и в голосе его было что-то похожее на гордость, от которой у меня защипало глаза. — Остальное — сон, тепло, вода. И немного твоей новой упрямости. Хочешь принять ванну?

— Ванну? — хрипло переспросила. — В твоей каюте нет ванны.

— Теперь будет, — пожал плечами Аэдан так, как будто уже отдал приказ плотникам, спокойно, как “взять рифы”.

Я улыбнулась — энергией, которой ещё не было, но уже хотелось верить. И, поймав себя на том, что готова спорить, хмыкнула:

— “Немного” моей новой упрямости? — округлила глаза.

— Ладно, — уступил он, — много.

— В смысле много? — возмутилась — на вид, для вида.

— Думаешь, я не знаю, что ты собиралась в порт, вероломно нарушив мой запрет? — бровь у него взлетела идеальной адмиральской дугой.

— М-мм… — протянула я, делая вид, что ищу приличное объяснение в пустом кармане. — Ладно. Много.

Мы оба засмеялись — тихо, чтобы не спугнуть пришедший покой. Смех оказался странным: как будто я не смеялась много лет и учусь заново, пальцами пробуя звук на собственных губах. И от этого смеха в груди стало просторнее.

— Аэдан, — позвала я после паузы. — Спасибо.

— За ванну? — улыбнулся.

— За всё, — сказала просто.

Без украшений. Как та же соль.

Он наклонился, коснулся лбом моего лба — осторожно, как касаются губами в храме во время клятвы, чтобы не задеть ничьё имя лишним словом. Его дыхание щекотало ресницы. Я закрыла глаза — не из слабости, из доверия, чтобы ярче это почувствовать.

— Всё закончилось, жизнь моя, — шепнул он снова, на самой границе слышимости. — Я с тобой.

Вместо слов я прижалась к нему плотнее — почти болезненно, чтобы почувствовать кость к кости, дыхание к дыханию. И это хорошо, что прижалась, потому что спустя ещё несколько его шагов я поняла, что упустила кое-что ещё.

Нянюшка.

Оглянувшись в ту сторону, где она осталась, я не увидела её. Лишь матросов в синих куртках, аккуратно завернувших тело в старую парусину — бережно, как сворачивают знамя. Они подняли её на руки, и мне почудилось, что ткань на миг шевельнулась — не от ветра; от того, что память живее тела.