Книга Адмирал моего сердца, или Жена по договору, страница 242 – Дарья Коваль

Горечь поднялась к горлу — густая, темнее крови, и я проглотила её молча, чтобы не вырвалось ничего лишнего.

Но то я. Она не умолкала ни на секунду.

— Ваше высочество, прошу, не надо! — повторяла нянюшка снова и снова.

Её голос рвался, как старое полотно. А он смотрел на неё с любопытством, как на насекомое, которое неожиданно заговорило.

— Обещания, — произнёс с лёгкой усмешкой кронпринц, — вещь удобная. Их можно давать. Можно и не держать.

Её пальцы дрогнули, губы задрожали. И вот тогда до неё тоже дошло. Я это услышала: не по словам — по тишине после них. Как ломается внутри что-то старое, как будто падает, звеня, миска — и никто не поднимает. Её дыхание сорвалось, и стало понятно: только сейчас нянюшка поняла, что её обманули. Но лично мне легче не стало. Я уже стояла привязанная — фактически её выбором, её руками, и даже этим её страхом.

И это ломало сильнее любой плети…

Верно говорят, больнее всего вам могут сделать лишь те, от кого вы этого не ждёте…

Кронпринц махнул рукой.

Палач занял исходное положение.

Плеть взвилась в воздухе и… обрушилась.

Удар пришёл как вспышка — свет белый и хрупкий. Тот, что бьёт изнутри. Кожа разошлась огнём. Звука не было — он пришёл потом, тонкой пульсацией где-то в рёбрах. Я вдохнула. Не закричала. Боль — как морская волна: если её перехватить дыханием, она отступит на полшага и вернётся всё равно, но уже по твоим правилам. По крайней мере, я старательно убеждала себя в этом снова и снова, пока та же боль разливалась горячим кругом по спине, тянулась к плечам, в кровь, в горло. Но я держалась. Не ради упрямства. Ради того, кто там, далеко, под этим же небом.

Раз уж я жена адмирала Великой армады Гарда, я обязана с достоинством выдержать и эту беду…

И пусть не только больно. Но и очень-очень страшно.

Особенно после того, как кронпринц Арденны подошёл ближе. Взял меня за подбородок, заставил поднять голову.

— Сломаются все, — прошептал он почти нежно. — Даже те, кто верит, что умеют терпеть.

Я смотрела ему в глаза и думала, как же ему самому будет страшно, когда он поймёт: не все.

То и придало сил…

Где-то рядом захлёбывалась всхлипами нянюшка, её плач перемешивался с шумом моря. Кто-то удерживал её, чтобы не бросилась снова. Я не знала, плачет ли она обо мне или же о своих ошибках. Да и какая теперь разница? Палач снова поднял плеть. Кронпринц медлил — будто ждал, что я всё же скажу что-то, что сломаюсь, что попрошу. Я молчала. И это его бесило.

Он щёлкнул пальцами:

— Второй.

Палач занёс руку, но замер. Тишина перед ударом оказалась хуже самого удара — живая, натянутая, звенящая. Казалось, если вдохнуть чуть глубже, она треснет, как тонкий лёд.

Воздух густел — солью, потом, кровью. В груди всё стягивалось, будто сама жизнь боялась шевельнуться.

Но второй удар так и не пришёл.

Кронпринц не сводил с меня взгляда — хищного и холодного, и вдруг усмехнулся — медленно, почти лениво, как человек, которому внезапно пришла в голову новая, куда более изощрённая мысль.

— Нет, — произнёс он негромко, будто сам с собой. — Так будет слишком легко.

Палач, не поняв, опустил плеть. Ветер дохнул в паруса — коротко, судорожно, словно и сам не знал, дуть ли дальше.

Кронпринц повернулся к матросу у входа:

— Приведи его. Пусть посмотрит. Возможно, она станет понятливее, когда увидит, ради кого страдает.