Книга Адмирал моего сердца, или Жена по договору, страница 240 – Дарья Коваль

Он сжал медальон так, что костяшки побелели. В висках стучало — тем глухим, неторопливым боем, что всегда звучит перед тем, как человек примет решение, которое сделает его другим.

— Обе исчезли. И всё? Должен же остаться хоть какой-то след, — выдавил он.

— След был. Едва тёплый, но живой, — признала Эсма. — Я держала его, сколько могла, но он ушёл в море.

Пауза растянулась, стала тонкой, как канат на пределе. Где-то за гранью золотого света скрипнуло дерево — или это скрипнула его собственная грудь. И вдруг золотая маска на лице Эсмы дала трещину. Она шагнула на полшага ближе — жест, которого он не видел от неё, кажется, никогда. Руки по-прежнему сцеплены, пальцы по-прежнему неподвижны — только голос стал ниже:

— Император в курсе. Он разослал дозоры ко всем портам. Все переправы тоже перекрыты. Но след ушёл в море, и это всё же больше твоя стихия, чем его.

Он хотел ответить чем-то резким, жёстким — привычной для них обоих сталью, с учётом, что именно они должны были беречь Сиенну, и в итоге не сберегли. Но вместо этого вдохнул. Так, как он учил мальчишек на верхней реe: ровно, глубоко, будто наполняешь грудь ветром. Воздух вошёл со скрипом, но вошёл.

— Что-нибудь ещё? — спросил он уже тише.

Не обличая — проверяя фундамент.

— Мы оба знаем, кто забрал её, — сухо сказала Эсма, и в этой сухости плеснула кровь. — И я тебя очень прошу, не принимай скоропалительных решений. Император всё ещё против войны с Арденной.

Он прикрыл глаза на секунду. В этой секунде прожили сразу двое: адмирал и муж. Первый считал ветры, течения и расстояние до ближайшей лагуны, где можно укрыть корабль. Второй — пульс на собственном запястье, хрупкий и упрямый. Второй был громче.

— Я её найду, — сказал он просто.

— Я знаю, — ответила Эсма.

Золотой свет стал тускнеть — не потому, что она закрыла ментальную дверь. Он сам её закрыл. Разжал пальцы. Тьма сжалась, как вода под форштевнем, и ушла. Медальон снова стал всего лишь металлом — тяжёлым, горячим, реальным.

Аэдан Каин сделал вдох — уже настоящий, острый. Ветер обжёг лёгкие солью. Палуба вернулась под ноги, как будто за эти несколько мгновений корабль успел состариться на год. Адмирал не сразу понял, что до крови прокусил щёку: на языке солоновато.

Пальцы сами нашли брачную метку. Кожа под ней была теплее остальной ладони, как маленький уголь в очаге. Он пригладил рубашку, достал медальон поверх ткани. Закрыл глаза второй раз. Потянулся мысленно не к матери, к ней. Пошёл не шагом — касанием: как касаются воды, чтобы не спугнуть её лёгкий путь. Мир сузился до нити. Но нить не была пустой — она пружинила, как струна. Он послал по ней волна за волной — не слово, не образ, тепло. Ровно, как дышат через боль: вдох — я рядом, выдох — я иду.

Ответа не было. Но и глухой стены не стало.

Он открыл глаза, и в голове щёлкнуло — не как мысль, как переключённый рубильник. Плечи сами расправились, грудь стала шире, наполнившись новой порцией воздуха. Острие взгляда нашло линию горизонта и коснулось её точно, как клинок — жилы камня. Внутренний шторм улёгся не потому, что стал слабее, потому что получил курс. Курс на Арденну.

Снаружи шумело море — не яростно, как прежде, а устало, будто ему тоже надоело глотать людскую боль. Оказывается, корабль кронпринца Арденны сопровождал целый флот. Волны шли ровно, одна за другой, и этот размеренный звук выводил из себя сильнее нового открытия, сильнее любых ударов и криков.