Книга Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского, страница 54 – Оксана Лаврентьева

— Никого у меня, барин, одна как перст. Всех Господь прибрал…

Приказчик довольно мотнул головой.

— Начальство слушайся, поняла? В барак к себе никого не води... Никаких пьяных гульбищ, хозяин этого не терпит. Его сиятельство, господин Туршинский, придерживается строгих правил, насчет работниц — в особенности. Чтоб ни косм распущенных, ни песней смутных, лишь платок и взгляд в землю. Стыд и благонравие — первое требование. А про вольные ухватки и вовсе забудь!

Первое, что ударило по мне, едва я переступила порог цеха — это гул. Несмотря на то, что производственный шум был для меня не в новинку. Но пронзительный визг точильных кругов этого времени и скрежет стекла казался мне просто невыносимым. А еще стеклянная пыль… она висела не просто туманом, она была здесь завесой.

Я сделала первый вдох, и в горле тут же запершило, будто я проглотила горсть мельчайших иголок. Отчего мне тут же вспомнились отцовские рассказы, вернее, смутные обрывки из памяти настоящей Настасьи.

Её отец приходил домой лишь для того, чтобы поесть и рухнуть на печь. А дышал он всегда так, что свист и надрывные хрипы из его груди не давали мне заснуть.

В конце концов это закончилось той самой «стеклянной чахоткой» — так в народе называли легочную болезнь, что сжирала шлифовальщиков заживо. Он и помер от неё, изведясь весь и тая, будто свечка.

Но я не хотела закончить так, как он…

Почти инстинктивно я потянула за концы своего платка, повязанного на голову, и натянула его на рот и нос, оставив лив щель для глаз.

Дышать стало намного тяжелее, к тому же, ткань тут же пропиталась влагой от дыхания и прилипла к лицу. Но так я хоть немного защитилась от этой адской пыли.

Старший в смене вручил мне скребок, щетку с облезлой щетиной и совок. «Смотри, чтоб чисто было!» — бросил он и ушел, кашляя на ходу таким знакомым, лающим кашлем. Я же принялась за работу и тут же чуть не вскрикнула от брезгливости: деревянный щербатый пол был сплошь покрыт засохшими, желтовато-коричневыми плевками.

Табачная «жевка» была здесь повсюду. Мужики, не отрываясь от станков, с тупой сосредоточенностью жевали, а потом, не глядя, сплевывали под ноги. И эта липкая, отвратительная слюна смешивалась со стеклянной крошкой, образуя на полу мерзкую, хрустящую кашу.

Мой скребок в очередной раз заскрежетал, отскабливая эту гадость. Меня затошнило, захотелось отбросить этот неказистый инструмент и бежать отсюда со всех ног. Но я лишь сильнее стиснула зубы и продолжила уборку…

Я вкалывала, не разгибая спины. И считала, что мне ещё повезло — на заводах Туршинского, как шептались в бараке, было «по-божески»: всего двенадцать часов с перерывом на обед. В то время как на стекольных заводах Бахметевых и Орловых, что стояли в Нижегородской губернии, люди гнули спины по шестнадцать часов! А здесь хоть ночь была своя…

Изо дня в день стекольная пыль въедалась в мою одежду, кожу, забивалась под ногти. Даже сквозь платок я чувствовала её на зубах. А вокруг, как призраки в этом белом аду, сидели у станков шлифовальщики и граверы. Лица их были серы, глаза прищурены от постоянного напряжения и летящей крошки.

Они почти не разговаривали, лишь изредка перекидывались короткими, лаконичными фразами. И все время жевали… может, чтобы лишний раз не думать о голоде? К тому же, для них это была единственная отдушина в их каторжном труде.