Книга Моя. По праву истинности, страница 180 – Виктория Кузьмина

Тишина в солнечной кухне была обманчивой. Она гудела в ушах Селесты низким, тревожным гулом. Привычным звуком ожидания, длившегося двадцать три года.

Механически она перебирала в дуршлаге алую черешню, вода смывала с ягод пыль, оставляя их глянцевыми, как капли крови.

Звук доносившийся из глубины особняка, смесь хныканья и счастливого булькающего смешка вырвал её из оцепенения. Лира. Внучка. Она заставила уголки губ дрогнуть в подобии улыбки.

Она вошла в комнату с камином, неся тарелку, полную рубиновых ягод. Картина, раскинувшаяся перед ней на мгновение остановила её дыхание. Майя, её невестка, с безмятежным выражением на лице, лежала на боку, а рядом, в ореоле белых, подушек копошилась Лира.

Глазёнки цвета грозового неба точь-в-точь отцовские широко распахнулись, следя за движением материнской руки. Майя что-то напевала, и звук был похож на журчание ручья. Это был мир. Целый, светлый мир, который выстроил её сын вопреки всему.

— Наш ангел сегодня благосклонен? — голос Селесты прозвучал тише обычного, почти робко, будто она боялась спугнуть идиллию.

— Она изучает, как лучше потребовать всё и сразу, — улыбнулась Майя. В её глазах светилось глубокое, спокойное счастье истинной, нашедшей своё место.

Селеста опустилась рядом на ковёр, протянула палец, и крошечная ладошка тут же ухватилась за него с удивительной силой. В этот миг, в этой тихой точке вселенской гармонии, её сердце, привыкшее к постоянной, ноющей боли, сжалось от острого, сладкого укола.

Так должно было быть. Всегда.

И тут ветер. Не просто порыв, а рывок, будто сама стихия решила взломать уютную крепость дома. Он ворвался через приоткрытую дверь террасы, завыл в дымоходе, закрутил пеплом в камине. Он принёс с собой запах развороченной земли, размокшей хвои, озоновой свежести грозы. И… нечто ещё.

Запах, который жил в её клеточной памяти. Который кружился в самых сладких снах и от которого она просыпалась с криком в горле. Запах мокрого медвежьего меха, дикого кедра, пробивающегося сквозь чащу, тёплой крови и непокоренной силы. Запах леса. Не того, что за забором, а того, что был внутри него. Запах Мстислава.

Время не просто остановилось. Оно рассыпалось. Стеклянная тарелка выскользнула из парализованных пальцев не со звоном, а с каким-то приглушённым, бессмысленным стуком.

Черешня, яркие, нелепые бусины, покатилась по тёмному дубу. Селеста не видела этого. Весь мир сузился до одного обоняния. И до взгляда, который, предав все законы перспективы, пронзил стену дождя за окном, серебристую пелену ливня, и пригвоздился к тому месту, где заканчивался ухоженный газон и начинался древний, тёмный лес.

Там. На самой границе. Стояла фигура.

Высокая. Неподвижная. Слитая с серым маревом дождя в единое, угрюмое изваяние. Детали размывались, но силуэт… Очертания этих плеч, постав головы, самой позы выжившего зверя — всё это было выжжено в её душе кислотой тоски.

И тогда метка. Серебристая, что он оставил на её шее у озера, которую она с гордостью носила. Метка вспыхнула. По коже пробежала волна жгучего тепла, будто под узором зажгли угольки. Это был физический крик связи, рванувшейся навстречу своему источнику через все преграды.

В груди что-то оборвалось с сухим, болезненным щелчком. Звук, похожий на лопнувшую струну. Рассудок, этот надёжный, ненавистный страж, просто отключился. Не было мыслей. Не было «как», «почему», «возможно ли». Было только слепое, всепоглощающее да.